Чтение онлайн

Восьмого января 1946 года помощник главного обвинителя от США Ральф Дж. Альбрехт сформулировал обвинения против Геринга. Они были весьма серьезными: «Сотрудничал с Гитлером с самого начала нацистского заговора… Принимал участие в Мюнхенском путче, будучи во главе СА… Как исполняющий обязанности министра внутренних дел и премьер-министра Пруссии способствовал установлению режима террора… Назначен Гитлером его преемником как законный наследник “нового порядка”… Создал истинно военную авиацию и мобилизовал ее для предстоящей войны… В качестве “нациста № 2” играл важную роль во всех основных фазах нацистской агрессии в период с 1937 по 1941 год… Был участником всей подготовки к военным операциям нацистских вооруженных сил на Востоке и Западе… Безжалостно эксплуатировал советскую территорию, возглавляя грабительскую армию, задачей которой был “захват сырья и всех важных предприятий”… Участвовал в принудительном захвате рабочей силы, угоне и порабощении жителей оккупированных территорий… Использовал военнопленных в военной промышленности… Присваивал произведения искусства… Как уполномоченный по проведению четырехлетнего плана организовал разграбление стран, оккупированных нацистами…» Все это было подтверждено ссылками на множество документов, включая приказ от 5 ноября 1940 года, в котором Геринг дает специальному штабу Розенберга указание насчет разграбления произведений искусств (документ США-368), меморандум от 16 сентября 1941 года, в котором говорилось об использовании ресурсов оккупированных территорий для целей германской продовольственной политики (документ США-318), а также письмо Гейдриху, написанное 31 июля 1941 года и касавшееся «окончательного решения еврейского вопроса» (документ США-509)…

В течение нескольких дней количество доказательного материала все возрастало, на месте для свидетелей руководители СС, сменяя один другого, приводили подробности совершенных ими преступлений, обвинители зачитывали целые куски из «Майн Кампф» и антисемитские высказывания из газеты «Дер Штюрмер» («Штурмовик»), которую издавал и редактировал Штрейхер. И «великий тысячелетний рейх» постепенно, но неотвратимо начал представать перед всеми сборищем убийц и сумасшедших. Герман Геринг понял это, но старался не показывать… Двенадцатого января 1946 года, в день своего 53-летия, этот неисправимый смутьян, которому временно запретили прогулки в саду из-за нарушения дисциплины [683] , переговорил с новым помощником своего адвоката Вернером Броссом. После встречи тот записал в своем дневнике: «[Геринг] сильно похудел [684] , у него свежий цвет лица, щеки розовые. Кожа под глазами и вокруг рта дряблая, глаза темно-синие. Поношенный мундир люфтваффе светло-серого цвета, ставший ему велик, сидел на нем мешковато. […] Мы обговорили поднятые в ходе процесса вопросы, начиная с депортации поляков и евреев и заканчивая генерал-губернаторством. Геринг сказал: “Я был сторонником выжидания, поскольку поляки были мне нужны в качестве рабочих. Раньше из-за нехватки валюты я не мог пригласить в рейх большое число иностранных рабочих, особенно сезонных работников”. […] Перейдя к “еврейскому вопросу”, он заявил, что всегда речь шла об их эвакуации, их размещении и их перевозке. “Я не желал даже частичного уничтожения евреев. Так, до самого 1944 года одну актрису-еврейку, подругу моей жены, […] ни разу не побеспокоило гестапо, поскольку я взял ее под свое покровительство. Я также поддерживал ее материально, но потом это делать стало невозможно. Я действительно ничего не знал относительно массовых убийств евреев. С 1943 года мне постоянно приводили огромные цифры, и я отвечал на это, что следовало меньше слушать иностранное радио. Если бы речь шла о меньшем количестве – 200 или 2000 человек, – мне это показалось бы более вероятным. Но когда говорили о миллионах, это казалось мне совершенно немыслимым! Могу честно сказать, что за всю войну я ни разу не слушал иностранное радио. […] С 1942 года я занимался только делами люфтваффе” [685] ».

Последовавшие за этим недели стали для Геринга особенно трудными: ему пришлось молча выслушать подробный доклад представителя обвинения от Франции Ш. Жертоффера, который уделил особое внимание разграблению произведений искусств во Франции и тому, как их «приобретал» рейхсмаршал Геринг, уже владевший «в результате покупки, подарков, завещаний и обмена крупнейшей коллекцией если не в Европе, то, по крайней мере, в Германии», как он сам написал в одном из писем Розенбергу. Выступление его коллеги Пьера Мунье оказалось еще более неприятным для Геринга, потому что помощник главного обвинителя от Франции предъявил трибуналу документ РФ-1407, являющийся протоколом состоявшегося 15 и 16 мая 1944 года совещания, в ходе которого Геринг заявил, что предложит фюреру, чтобы отныне убивали на месте немедленно английские и американские экипажи самолетов, которые принимали участие в налетах на города или на пассажирские поезда во время их следования. Потом был предъявлен документ РФ-1427, являющийся отчетом, составленным майором британской армии Лео Александером, который занимался расследованием экспериментов доктора Рашера и экспериментов в области мозга, которые производились в Институте Кайзера Вильгельма. Пьер Мунье обратил внимание трибунала на поистине зверский характер мер, принимавшихся в отношении людей, которых убивали только для того, чтобы подвергнуть исследованию их мозг, так как для проведения этих опытов они были отобраны из различных медицинских учреждений с помощью чрезвычайно простого и быстрого способа: врачи перепоручили отбирать больных, которых должны были убить, медсестрам и санитарам. Тех, кто казался слабым или, с точки зрения санитаров, требовал много хлопот, включали в список и направляли в то место, где производилось умерщвление. Что касается собственно экспериментов, их производили в целях получения научных или псевдонаучных сведений по вопросу о влиянии, которое бывает оказано на мозг летчиков во время несчастных случаев, которые с ними могут произойти [686] . Восьмого февраля французов сменили главный обвинитель от СССР Руденко и его помощник, которые привели выдержки из весьма компрометирующих бывшего рейхсмаршала документов, «захваченных Красной армией в штабах разгромленных немецко-фашистских войск». В частности, были зачитаны указания об использовании советских людей на принудительных работах, которые Геринг дал своим чиновникам 7 ноября 1941 года во время секретного совещания в Берлине. Эти указания стали известны из документа, являющегося секретным циркуляром № 42006/41 хозяйственного штаба германского командования на востоке, от 4 декабря 1941 года. Затем генерал-лейтенант Руденко остановил внимание судей на документе, известном под названием «Директивы по руководству экономикой во вновь оккупированных восточных областях» («Зеленая папка»). Эти директивы, автором которых являлся Геринг, представляли собой широкую программу организованного ограбления Советского Союза. Грабительский план осуществляли немецкие воинские и экономические отряды, которыми Геринг руководил «с величайшим усердием». Вслед за этим Руденко сообщил, что на совещании 6 августа 1942 года с рейхскомиссарами и представителями военного командования Геринг требовал усилить ограбление оккупированных областей (документ СССР-170). «Вы посланы туда, – указал Геринг, – не для того, чтобы работать на благосостояние вверенных вам народов, а для того, чтобы выкачать все возможное». И далее: «…Я намереваюсь грабить, и именно эффективно». Затем речь зашла о разрушении и разграблении нацистами культурных и научных ценностей, монастырей, церквей и других учреждений религиозного культа. Главный обвинитель от СССР отметил, что повсеместными грабежами в оккупированных районах СССР, производившимися по прямому приказу германского правительства, руководили лично Геринг, Розенберг и находившиеся в их подчинении различные «штабы» и «команды». Когда же перешли к рассмотрению преступлений против человечности, советские обвинители даже привели высказывания Геринга двенадцатилетней давности. «Мы лишаем правовой защиты врагов народа…», «Мы, национал-социалисты, сознательно выступаем против фальшивой мягкости и фальшивой гуманности…», – писал Геринг еще в 1934 году в статье, опубликованной за океаном в газетах Херста. В одной из статей, датированной 1933 годом, продолжал Руденко, Геринг ставил себе в заслугу то, что он перестроил все руководство гестапо, подчинив тайную полицию непосредственно себе и организовав для борьбы с политическими противниками концентрационные лагеря. «Так, – говорил Геринг, – возникли концентрационные лагеря, в которые мы должны были вскоре водворить тысячи работников аппарата коммунистической и социал-демократической партий». Подавленный Геринг снял наушники…

Но его незавидное положение еще более усугубилось 11 февраля 1946 года и в последующие дни. Дело было в том, что советские обвинители вызвали в качестве свидетеля Фридриха Паулюса [687] , плененного под Сталинградом. Бывший генерал-фельдмаршал рассказал об истории разработки плана «Барбаросса», перечислив всех, кто принимал участие в подготовке к нападению на СССР, начиная с Кейтеля, Йодля и Геринга. Слова Паулюса вызвали негодование на скамье подсудимых, которые подозвали к себе адвокатов и принялись давать им поручения. Геринг, самый возбужденный из всех, крикнул Штамеру: «Спросите у этой свиньи, знает ли он, что поступает как предатель! Спросите, не принял ли он советское гражданство!» Адмирал Рёдер попытался его успокоить, но Геринг продолжал орать: «Надо опозорить этого предателя!»

Именно с этой целью он надавил на весьма слабого духом Бальдура фон Шираха, и тот поручил своему адвокату поставить под сомнение свидетельство Паулюса сразу же в начале следующего заседания трибунала. Но происки Геринга не остались без внимания американских властей, и уже с 15 февраля полковник Эндрюс в приказном порядке запретил подсудимым общаться между собой в тюрьме. Даже во время прогулок. Вечером 16 февраля Гилберт после посещения Геринга записал в своем дневнике: «Подавленный и дрожащий, как наказанный ребенок, [Геринг] спросил меня, что означает это наказание. И высказал совершенно верное предположение, что это следствие его насмешливого, высокомерного и диктаторского поведения. “Но разве вы не видите, что все эти ужимки и шутки служат для того, чтобы разрядить обстановку? Вы полагаете, что мне нравится сидеть и слушать все эти обвинения, которые сыплются на нас одно за другим? Ведь надо же как-то взбодриться. Если бы я их не стимулировал, многие из них попросту сдались бы”. Все это он произнес подавленным и покорным голосом. Я сказал ему, что прекрасно понимаю, что он чувствовал себя обязанным вести себя иначе, чем другие, и не так, как в камере. Что я уверен в том, что за своим фанфаронством он прятал глубокий стыд. Геринг не возражал, он даже принял еще более удрученный вид, чем демонстрировал в ходе всех слушаний. Хотя было видно, что отчасти в этом состоял его расчет. “Конечно, – согласился он, – психолог все это понимает. Но полковник Эндрюс вовсе не психолог. Неужели вы не понимаете, что я испытываю достаточное раскаяние в стенах этой камеры, сожалея о том, что не избрал другой жизненный путь и не прожил жизнь иначе, вместо того чтобы оказаться в таком состоянии?”»

Однако новые правила, несмотря ни на что, хорошо восприняли некоторые подсудимые, в частности Альберт Шпеер, который сказал Гилберту: «Это сделано очень вовремя – как раз в тот самый момент, когда некоторых уже стала угнетать диктатура Геринга, оказывающего на нас сильное давление. Несколько дней назад он сказал Франку во время прогулки, что тот должен свыкнуться с мыслью о том, что жизнь его кончилась, что у него нет другого выхода, кроме как стойко держаться до конца и умереть мучеником. Потом добавил, что сожалеть об этом не стоит, потому что наступит день – пусть даже пройдет пятьдесят лет, – когда поднявшийся немецкий народ признает в них своих героев и поместит их останки в мраморные саркофаги, установленные посреди какого-нибудь национального мемориала. […] То же самое он сказал фон Шираху. Мраморный саркофаг, представляете?.. Теперь мы все шутим по поводу мраморного саркофага. […] Бедняга Функ весьма озабочен, а фон Ширах, все взвесив, тоже не выказывает восторга по поводу перспективы умереть мучеником. Но Геринг знает, что пропал, и ему нужен эскорт минимум из двадцати мучеников масштабом поменьше, чтобы торжественно вступить в Валгаллу [688] ».

Между тем обособленность Геринга усиливалась. Во Дворце правосудия подсудимые теперь обедали в пяти изолированных комнатах: компанию «молодых» составляли Шпеер, Фриче, фон Ширах и Функ, стол «ветеранов» объединял фон Папена, фон Нейрата, Шахта и Дёница. В третьей комнате обедали Франк, Зейсс-Инкварт, Кейтель и Заукель, в четвертой принимали пищу Рёдер, Штрейхер, Гесс и Риббентроп. В пятой комнате за обеденным столом сидели Йодль, Фрик, Кальтенбруннер и Розенберг. А Геринг принимал пищу в маленькой холодной комнате, где не было ни окна, ни аудитории… [689] Это давало ему возможность изображать мученика, но обстоятельства явно к этому не располагали: после полудня 19 февраля обвинение от советской стороны показало фильм о зверствах, совершенных нацистами в СССР: усеянные трупами военнопленных поля, изуродованные тела женщин, полные отрубленных голов корзины, повешенные на уличных фонарях гражданские люди и дети с проломленным черепом. С того момента участь Геринга отошла на второй план, что весьма его огорчило… А что же фильм? «Любой может снять такой фильм, – сказал Геринг в тот вечер своим посетителям. – Это не доказательство. […] Я не верю ничему, что говорят советские обвинители. Они могут выставить нас виновниками своих же зверств». Потом он без перехода с пафосом заговорил о том, что его по-настоящему волновало, – о его изоляции: «Хотя я нацист номер один в этой группе, это вовсе не значит, что я – самый опасный из всех. В любом случае, полковник Эндрюс должен понимать, что он имеет дело с историческими персонажами. Что бы ни сделали, мы – исторические личности, а он исторической личностью вовсе не является».

Потом Геринг сравнил свою особу с Наполеоном, тюрьму Нюрнберга – с Лонгвудом, а полковника Эндрюса – с губернатором Хадсоном Лоу, который навлек на себя много обвинений… [690] Несмотря на внешние проявления праздности, Геринг вовсе не оставался без дела. Он диктовал своим адвокатам длинные речи о своей карьере и о своих прошлых деяниях, читал все очерки о войне и военные мемуары, которые могли ему пригодиться [691] , внимательно изучал обвинительный акт, протоколы с показаниями свидетелей и обвинительные документы, делая в них множество письменных комментариев. «Геринг всегда радовался, – вспоминал впоследствии помощник адвоката Вернер Бросс, – когда находил малейшие несоответствия в документах, составлявших толстые обвинительные дела; он полагал, что процесс будет выигран, когда он сможет указать на эти противоречия». Действительно, когда обвинение упомянуло об убийстве солдатами 11-й дивизии люфтваффе летчиков союзников в Мекленбурге, Геринг с торжествующим видом заявил, что в военно-воздушных силах Германии никогда не существовало 11-й дивизии. Когда люфтваффе обвинили в проведении опытов на мозгу умертвленных психически больных людей, бывший рейхсмаршал привел в качестве возражения чисто «технический» аргумент: для того, чтобы установить, какому воздействию подвергался человеческий организм во время падения самолета, его экспертам потребовались бы мозги нормальных людей, а не умалишенных… Когда советские обвинители вменили ему в вину вторжение в Польшу, он воскликнул, что русские полностью дискредитировали самих себя, поскольку в то же самое время СССР поступил точно так же. Что касается обвинения в личном обогащении путем присвоения произведений искусств, Геринг назвал его несостоятельным, якобы потому, что все сокровища доставлялись в музей Каринхалла, который после его смерти должен был отойти рейху! [692] По поводу протоколов совещаний с наиболее компрометирующими его высказываниями он сказал, что следовало принять во внимание то, на фоне каких событий проходили совещания, и не вырывать его слова из контекста. «Господа явно не понимают того, что на совещаниях люди обычно высказываются несколько живее, чем на похоронах», – добавил Геринг. То же, что эти совещания стали причиной гибели множества людей, до него явно не доходило. Или было ему совершенно безразлично… Который раз в характере Германа Геринга поражала неспособность разделять чьи-либо переживания. Как тут не вспомнить о диагнозе, поставленном ему за два десятка лет до суда шведскими психиатрами: «Сентиментален по отношению к родным, но совершенно бесчувственен к остальным».

Мы также знаем, что этот человек отличался умом и красноречием, умел навязать свою волю другим и всегда был готов использовать слабости людей, которые составляли его окружение. Так что для молодых и уставших от однообразия охранников он оказался неутомимым рассказчиком о событиях прошлых лет. И хотя полковник Эндрюс строго-настрого запретил своим подчиненным общаться с заключенным, те раз за разом нарушали этот приказ. Потому что за автограф или личную вещь «нациста номер один», как называли Геринга американцы, можно было получить приличную сумму на рынке трофеев. А для того, чтобы заполучить автограф или какую-нибудь безделушку, охранники оказывали всякие небольшие услуги бывшему рейхсмаршалу. В число таких предприимчивых охранников входил и лейтенант Джек Дж. Виллис. Этот техасец был интересен Герингу по двум причинам: Виллис страстно любил охоту и имел ключ от кладовой, где хранились вещи обвиняемых. Получив несколько ценных сувениров [693] , этот кадровый офицер согласился принести пленнику кое-какие вещи повседневного обихода, которые хранились в синих чемоданах в кладовке. Виллис не догадывался, что этот совершенно невинный поступок приведет к очень серьезным последствиям.

В начале марта 1946 года Герману Герингу сообщили, что его жена и дочь освобождены из тюрьмы в Штраубинге и что они поселились в небольшом охотничьем домике в Закдиллинге, неподалеку от замка Фельденштейн. Штамер, адвокат Геринга, даже навестил их, и теперь между супругами могла установиться постоянная переписка. Это принесло обвиняемому неописуемое удовлетворение. Кроме того, в газетах, попавших в тюрьму 6 марта 1946 года, под крупными заголовками были опубликованы статьи о фултонской речи Уинстона Черчилля, содержавшей параграф о «железном занавесе». Да, старый британский лев находился в отставке, да, газеты переусердствовали в том, что касалось антисоветской направленности его выступления, но для Геринга, как и для других заключенных, любой намек на разногласия между Востоком и Западом был лучиком надежды и оправданием их дел постфактум. «Я ведь вам говорил, – смеялся Геринг, когда Гилберт составил ему компанию за обедом. – Вот увидите, что я окажусь прав. Снова возрождается старая политика поддержания равновесия между великими державами. […] Теперь Россия стала для них слишком могущественной, и им нужно опять найти ей противовес. Они это сделают».

Тем временем, после пяти месяцев ожидания, наступил момент выхода на сцену… Суд предварительно заслушал первых свидетелей защиты, начиная с генерала Боденшаца. Восьмого марта, отвечая на вопросы Штамера, этот самый преданный из всех преданных сподвижников Геринга заявил, что его шеф ничего не знал о подготовке «Хрустальной ночи», что он не только пытался препятствовать развязыванию войны в 1939 году, но и всегда был противником войны. Он помогал евреям всякий раз, когда это было в его силах, и даже вырвал из когтей гестапо бывшего летчика эскадрильи «Рихтгофен», еврея по национальности. Фюрер никогда не говорил с ними о концлагерях [694] , продолжал Боденшац, ни он сам, ни рейхсмаршал не знали, что там происходило. Складывалась весьма благоприятная для обвиняемого Геринга картина. Однако когда свидетеля принялся опрашивать обвинитель от США Джексон, Боденшац начал испытывать затруднения с ответами, давать противоречивые показания, приблизительные свидетельства, признаваться в неведении. А главное, стало ясно: если Геринг старался освобождать людей из концентрационных лагерей, значит, он прекрасно знал, что там творилось…