Чтение онлайн

Но это было лишь началом спектакля: Геринг, зная, что терять ему уже нечего и что в Нюрнберге будет много представителей прессы, предвкушал возможность произвести впечатление на своих соотечественников. Майору Келли по этому поводу он сказал следующее: «Да, я знаю, что меня повесят. И вы это знаете. Я к этому готов. Но я решил войти в историю Германии великим человеком. Пусть мне не удастся убедить суд, но, по крайней мере, я сумею убедить немецкий народ в том, что все, что делал, было во благо Великого немецкого рейха. Лет через пятьдесят или шестьдесят статуи Германа Геринга будут установлены по всей Германии, а небольшие бюсты появятся в каждом немецком доме».

Все, кто наблюдал за этим странным кандидатом на бессмертие, констатировали, что принудительное лишение наркотических средств подействовало на него благотворно [671] , а его знакомые, оказавшиеся в тюрьме вместе с ним, говорили, что он напоминает им того Геринга, которого они знали в 1933 году. Когда 15 ноября доктор Гилберт провел определение «коэффициента умственных способностей» подсудимых, оказалось, что Геринг набрал 138 баллов! [672] «Может быть, вам следовало бы стать ученым, а не политиком», – сказал ему удивленный Гилберт. «Может быть, – скромно согласился Геринг. И прибавил: – Я уверен, что достиг бы большего, чем другие, на любом поприще. Но судьбу предугадать невозможно: она зависит от множества мелочей. Например, совершенный пустяк помешал мне стать франкмасоном. У меня была назначена встреча с друзьями, с которыми мы в 1919 году собирались вступить в ложу франкмасонов. Но, когда я их ждал, мимо меня прошла красивая блондинка, и я последовал за ней. Так я и не стал франкмасоном. Если бы не увязался в тот день за той блондинкой, я не смог бы вступить в партию и не оказался бы сегодня тут».

Это так, но от судьбы не уйдешь, и 20 ноября 1945 года двадцать один обвиняемый в первый раз вошел в украшенный позолотой зал нюрнбергского здания суда присяжных [673] . Их усадили в два ряда на скамью подсудимых в глубине зала, позади них встали восемь солдат американской военной полиции в белых касках. Перед ними на специально отведенных местах уселись одетые в черные мантии немецкие адвокаты. Слева находились переводчики, справа – обвинители и их помощники [674] . Напротив обвиняемых сидели восемь судей во главе с лордом юстиции Лоренсом, который проводил заседания с королевской властностью и типично английской флегматичностью [675] .

Сначала свергнутые нацистские вожди заслушали через наушники обвинительный акт, затем – выдвинутые против каждого из них обвинения. Переводчики синхронно переводили речи ораторов на немецкий, французский и русский языки. Тогда такая система перевода была в новинку, а следовать за выступающим порой бывало трудно: когда перед ним загоралась желтая лампочка, ему следовало говорить медленнее, когда загоралась красная лампочка, он должен был остановиться. Процесс занимал много времени, был довольно монотонным, так что Фриче записал в первый день, что после обеда «духота, искусственный свет и общая усталость вызывали у всех обвиняемых непреодолимое желание заснуть. Они один за другим начали дремать. […] Мы старались не храпеть. К счастью, журналисты, как и мы, тоже задремали, и нам удалось дождаться окончания этого дня без инцидентов».

Карта 19

План зала заседаний Международного военного трибунала

На другой день, 21 ноября, перед выступлением обвинителя от США Джексона председатель лорд-судья Лоренс принялся опрашивать обвиняемых, признают ли они себя виновными или нет в предъявленных им обвинениях. Геринг, тщательно подготовивший свое первое заявление, начал так: «Прежде, чем ответить на вопрос Высокого суда, признаю ли я себя виновным…» Но его тут же оборвал председательствующий: «[…] Вы должны сказать, признаете ли себя виновным или нет». Последовала новая попытка выступления, которая тоже была прервана. И бывшему рейхсмаршалу пришлось уступить. «Я не признаю себя виновным в том смысле, как мне предъявлено обвинение», – сказал он в микрофон.

Стало ясно, что монополизировать трибуну будет сложнее, чем он полагал. Тем более что прокурор Джексон произнес вдохновенную речь, которую начал так: «Честь открывать первый в истории процесс по преступлениям против всеобщего мира налагает тяжелую ответственность. Преступления, которые мы стремимся осудить и наказать, столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что цивилизация не может потерпеть, чтобы их игнорировали, так как она погибнет, если они повторятся». Когда повел речь о преступлениях против человечности, Джексон рассмотрел их в своей речи как проявления единого нацистского плана, который включал, в частности, борьбу нацистов против церкви, отмеченную систематическими и безжалостными репрессиями против всех христианских сект и церквей. Затем главный обвинитель от США перешел к преступлениям против евреев. Он последовательно говорил о Нюрнбергских законах, о «Хрустальной ночи», о массовых убийствах евреев в Польше, на Украине и в Белоруссии, о пытках, газовых камерах и псевдонаучных исследованиях в концентрационных лагерях. А после этого сказал: «Тут нацистская дегенерация дошла до своего предела. Я не хочу перегружать свою речь столь патологическими фактами, но мы стоим перед тяжелой необходимостью судить этих людей как преступников, а о том, что эти факты имели место, позаботились сообщить их собственные работники». Обвиняемых явно поразила речь Джексона, а во время перерыва Гилберт услышал, как Бальдур фон Ширах спросил у Геринга, кто мог приказать совершить столько ужасов. «Полагаю, что Гиммлер…» – ответил Геринг, находясь в явном замешательстве.

Теперь все обвиняемые обедали вместе, что дало возможность бывшему наследнику Гитлера восстановить свое влияние на соратников. Психиатр Келли записал: «Он немедленно занял место во главе стола. Никто этому не воспротивился. Казалось, все заключенные молчаливо восприняли его право командовать, и с той поры Геринг считался руководителем защиты своих соотечественников. Он мне сказал: “Мы, обвиняемые, как бы одна команда, и мы должны быть сплоченными для организации как можно более надежной защиты. Разумеется, я – руководитель, следовательно, именно я должен следить за тем, чтобы каждый играл свою роль”. Это было довольно точным описанием расклада сил в начале судебного процесса, а Геринг намеревался этим воспользоваться, чтобы навязать всем ту линию защиты, какую он избрал: он считал правительство рейха законным институтом, а Гитлера – гениальным руководителем, действия которого никто не должен оспаривать. “В этом процессе единственно важным является то, – сказал он другим заключенным, – что он дает нам возможность создать позитивный образ”. И тот, кого остальные обвиняемые уже прозвали эрзац-фюрером, приказал: “Ни слова против Гитлера!”»

После первых заседаний помощник французского обвинителя Эдгар Фор так описал обвиняемых: «Кейтель с лицом капитана-фельдфебеля-майора; фон Папен, который мог бы стать загадочным метрдотелем из романа Агаты Кристи; Шахт, явный помощник нотариуса; Кальтенбруннер с лицом драчуна, похожий на персонаж Гастона Леру по прозвищу Шери-Биби, беглого каторжника. […] У Риббентропа на лице постоянно было выражение растерянности, а Гесс сохранял задумчивый вид, граничивший иногда с изумлением. Но среди них был Геринг. Хватило бы и его одного. Он, несомненно, был звездой этого долгого и трагического представления. Сидя на первом месте более низкого ряда, он, естественно, привлекал к себе взгляды присутствующих и удерживал их внимание. Прежде всего своим необычным видом, а также живостью мимики, резко контрастировавшей с его массивным телом. Меня поражала постоянная смена выражений на его лице. Не имея возможности высказаться, он постоянно гримасничал. Было ли это следствием его темперамента, кичливостью или кривлянием? Он реагировал на […] все с прилежанием школьника, сопровождая речи выступающих гримасами и жестами, которые могли бы удостоиться “Оскара” немого кино».

На самом деле Герман Геринг вовсе не всегда хранил молчание, как это позже подтвердил член американской группы обвинения полковник Телфорд Тейлор: «На третий день заседаний […] Ральф Олбрехт [676] делал доклад о структуре управления Германией, […] и тут я услышал, что “официально назначенными преемниками Гитлера были в излагаемом порядке подсудимый Гесс, а затем подсудимый Геринг”. […] Сидя на расстоянии менее 6 метров от названных людей, я решил посмотреть, заметили ли они эту ошибку, и если да, то как будут реагировать. Геринг сразу же начал махать руками, настойчиво показывать на себя и повторять: “Вторым человеком был я!” Гесс повернулся к нему и рассмеялся при виде этого характерного приступа тщеславия» [677] .

После полудня 29 ноября была зачитана стенограмма телефонного разговора между Герингом и Риббентропом, состоявшегося 12 марта 1938 года, на второй день после аншлюса Австрии. Театральность фраз вызвала смешки в зале, а Геринг, польщенный этим косвенным признанием его актерских способностей, был рад произведенным на зал эффектом. Но затем американцы продемонстрировали документальный фильм о концентрационных лагерях, о том, какими их увидели союзные войска весной 1945 года. В фильме были показаны горы трупов, крематорий лагеря Бухенвальд, абажур, сделанный из человеческой кожи, врач, рассказывающий об экспериментах на пленниках в лагере Берген-Бельзен, и горы обнаженных тел, которые бульдозер сбрасывал в глубокую яму. Некоторые подсудимые начали ерзать на своих местах, закашляли, округлили глаза, другие принялись сморкаться, плакать или вытирать лоб. Были и такие, кто остался сидеть неподвижно, опустив голову или сняв наушники. А Геринг, посмотрев на экран некоторое время, сжал в руке платок, оперся локтем на ограждение скамьи подсудимых и отвел глаза. Когда снова включили свет, заключенные начали молча выходить из зала, а Рудольф Гесс воскликнул: «Поверить не могу!» Геринг шепнул ему, чтобы он замолчал. Тем же вечером он сказал тюремному психологу Гилберту: «Вторая половина дня началась так хорошо. […] Были зачитаны стенограммы моих телефонных разговоров по австрийскому делу, все весельчаки оказались на моей стороне. И тут вдруг показали этот ужасный фильм. И это все испортило». Это было проявлением гипертрофированного тщеславия, аморальности… и непонимания сути происходящего.

Суд продолжался, и во время заседания 30 ноября свидетелем обвинения выступил генерал Лахузен, один из немногих выживших руководителей абвера, органа военной разведки и контрразведки нацистской Германии, который был расформирован Гитлером после покушения на него 20 июля 1944 года [678] . Этот худой изнуренный австриец с ввалившимися щеками сразу же заявил, что был членом антинацистского подполья, организованного в абвере адмиралом Канарисом. Появление такого свидетеля не сулило ничего хорошего подсудимым. Лица Геринга и Кейтеля сразу побагровели. А Лахузен спокойно, со ссылками на документы стал рассказывать об участии Геринга, Кейтеля и Йодля в бомбардировке Варшавы, уничтожении польской интеллигенции, провокации в Глейвице. Потом Лахузен поведал о том, как Кейтель передал ему приказ расстрелять всех захваченных в плен английских диверсантов, как начальник штаба ОКВ дал указание «устранить» французского генерала Вейгана и какую изобретательность проявил, разрабатывая план поимки и убийства шестидесятилетнего генерала Жиро после его побега из лагеря военнопленных в Кенигштейне. Наконец, он сообщил, что Риббентроп приказал задействовать украинских националистов в операциях по уничтожению поляков и евреев…