Чтение онлайн

– Плюс мои четыреста. На месяц в Алупке хватит. Отстать не хотите?

– А почему именно в Алупке?

– Там есть где остановиться. Товарищ снял комнату с видом на Ай-Петри. Между прочим, Меркуцио играет.

– Он в Алупке на гастролях?

– Он там меняет рубли на купоны, но не ломщик. А вообще в двух театрах играет.

На остановке у родничка не вышла.

– Сколько стоим?
– спрашивают.

– Мы опаздываем.
– Водитель лягнул колесо.

Куда опаздываем? Можно пересечь границу за сутки, а можно за полчаса.

Углубляюсь в кусты, слышу, ветка хрустнула, автолюбитель дружелюбно побрызгал под елочку.

– Сарай наш, - говорит, - завелся.

Присматривает, а может, разговор мой с барышней подслушал.

Дверь закрылась, водитель просит:

– Посмотрите, все ли есть.

– Все, все.

Только тронулись:

– Стойте! Деда с бабкой забыли.

Ту самую парочку без комплексов.

– Вы же всегда дольше стояли, - говорит бабка вместо извинений.

Нигде в мире нет такой армии опоздавших. Опоздания планируются, на них рассчитывают. Если я опаздывал, то всегда кто-нибудь сдавал билет.

Один даже предъявил билеты всего вагона. Он в Кургане задержался у газетного киоска, стал листать "Новый мир", увлекся, а поезд ушел. Дежурный говорит ему:

"Подождите, вы не один".

Опоздавший: "Извините, не могу ждать, я проводник". А под мышкой у него сумка с билетами и "Новый мир". Оказалось, студент-заочник. "Моя тема, - говорит, - Брюсов".

Или представьте, опаздывает водный пассажир. Буксиры отлепили судно от стенки, уже метровая полоса воды, а он догоняет с чемоданами. Матросы из ласт-порта, выреза в борту, кричат: "Прыгай!". Пароход не поезд, человек и прыгает с трап-сходней, но не успевает пригнуться, ударяется лбом о корпус судна и летит на бетонный причал вместе с матросом, не отпускает его. Высота метров семь. Я видел это с борта другого судна.

Те, кто на ПМЖ, уложили детей и на них спят. Справа зарево в небе, объезжаем большой город. Разбитая дорога, как последнее проклятье, домишки вплотную, не отстают, будки, будки, непрерывный пригород без города. Кто-то горбатится под козырьком заведения, допивает ночную водку.

Двенадцатый час. Кажется, скоро. Повороты, встречные фургоны с ревом толкают воздух, чужие номера, наши изношенные легковушки просели, еще прицепы тащат. И сетка, навес-модуль, прожектора, строгость, волокита под видом порядка.

– Чья собака?
– спрашивает таможенник.

Евроюноша предъявляет штампы прививок. Питбуль проснулся, но плетется неуверенно, от таблетки его пошатывает. С прививками все в порядке, а у хозяина просрочена виза. Разбили голову, ограбили, лежал в киевской больнице.

Звонил из больницы в посольство. Сказали: "Предъявите выписку из больницы, там пропустят". Теперь ему надо ехать во Львов в консульство.

Снова лезем в голубятню. Надоело. Какие-то бесполезные огни в камышах, кусты щетинятся, столбы, шесты и столбики, ничейность и снова резервация.

Неувязка с детьми. У кого-то не записаны дети в паспорте или записаны не те.

Предъявляют сонных детей.

– Проше отвожць торбэ, - говорит таможенник. Передали блок сигарет и сразу: - Проше, пани, до машины.

Автолюбители разлили в темноте "Распутина". Открыли что-то острое, намазали на хлеб.

– Вы к нам не присоединитесь?
– спрашивают.

Отказываюсь, хотя хочется есть. Девушка в очках тоже отказалась, ей всучили апельсин.

Водитель пришел собирать плату за проезд. Мой молчаливый сосед рассчитываетя марками, похоже, не первый раз катается. Мало ли, с собакой же высадили.

Очередь машин уже оттуда. Пятеро в спортивном провожают сарай глазами, лица злобные. Ночная охота.

Сосед даже не оглянулся.

– Один коллектив тоже собрался в Голландию за машинами, - рассказывает.
– Из Житомира. Наняли автобус, проехали километров восемьдесят. Ночь. Лес. Поперек дороги две машины, и ребята с калашниковыми.

Едем через городок. Загулявшая парочка. Улицы освещены, непривычно. Теперь совсем все.

Опустил спинку кресла. Харьковская мамаша-бабушка назад токнула:

– Вы же меня придушите!
– Поднимаюсь, сдвигаю рычаг, уложил.
– Вот тоже наказание, - говорит.
– А назад как?

– Скажете, - говорю, - я вас подниму.

– Вы не спите?
– спрашивает сосед.
– В первый раз?

– Да, - говорю.

Был когда-то в Бременхафене, в Гамбург заходили. А что я там видел? Всегда спешили, кому-то на вахту. Завернули с двумя матросами в порномагазин, а наша уборщица осталась ждать. Выходим, ее нет. Сидит в скверике, плачет, стыдно ей.

Купили мороженого.

– А вы далеко?
– спрашиваю.

– До Хамма. Я машины перегоняю.

– Пошлину не увеличили?

– Если будет совсем не выгодно, пойду подработаю... гробовщиком.
– Он улыбнулся.
– Вообще-то я медик.

– В коллективе, наверное, перегонять спокойнее?

– Как эти? Им четыре машины надо выбирать, а мне одну. Подержанные оптом не продают.

А зря. Почему бы "опели" не продавать на вес, как списанные пароходы? Я на одном таком плавал. Англия продала его по металлоломным ценам Панаме, а мы перекупили и до сих пор эксплуатируем. Турбоход назывался "Кармания", переименовали в "Собинов".

– Не опасно?
– спрашиваю.

– Я на ночь в села сворачиваю, подальше от трассы. Меня немецкая полиция больше ограбила, шестьсот марок штраф заплатил. Потом за Познанью свои остановили. "Даешь сто марок?
– спрашивают.
– Да или нет?" И монтировкой по капоту.

Светает. Катовице. Трамвай идет рядом с автобусом, ноздря в ноздрю, обогнал даже. Остановились у бензоколонки. Девушке в очках тоже не спится. Зовут Майей, филолог, едет к бывшему мужу.

– Садимся, - говорит водитель.
– В Берлине кто выходит?

– Я выхожу, - Майя поднимает ручку, как на уроке.

– Тогда, - говорю, - у меня к вам просьба.

4

Котю Любовича вызывает Ганновер Последняя лесная стоянка перед границей. Магазинчик сувениров с германской ориентацией. Взвод пенопластовых Санта-Клаусов, самые рослые со спаниеля.

Приседавшая бабушка устроилась с мужем за столиком кафе, сало режут, чеснок лущат. В бутылке из-под "Лимонной" что-то густое, наверное, кисель. Все с нетерпением ждут, когда хозяин их прогонит. Снова в будках исподлобные взгляды. Поляки действительно нас ненавидят, или у меня уже комплекс?