Чтение онлайн

– Вот безрукий!
– ворчит Виктор.
– Ему только на дудке играть.

Софронов набрал камней и полез на крышу сбивать.

– Что ты делаешь?
– кричит Виктор.
– Там же люди ходят!

– Больше ходить не будут.
– Продолжает швырять. Сбил все-таки.

С высоты открывается город, мокрые крыши, мокрые рекламные флаги перед бензоколонками. Собор с разрушенной башней. На мосту через Эльбу вспышки сварки.

– Видишь виллы?
– Софронов показывает направление прутиком.
– Там жил наш генералитет. Здесь в Букау был штаб танковой армии.

– Осужденный Софронов!
– зовет Толик с лесов.
– Ленце сказал мусор убрать.

– Скажи, что я в отказе, - Софронов зевает.

– Клоун!
– говорит Виктор, когда садимся в машину.

– А почему его осужденным называют?
– спрашиваю.

– Это еще с азиля**, - объясняет Серега.
– В лагере хватает сброда, водку продают, сигареты. Когда полиция делала облаву, он в комнате у них находился, наркоту нашли.

Остановились на заправке. Виктор пошел рассчитываться.

– Жалко, что ты не водишь, - говорит Серега.

– А чья машина?

– Витька взял у немца на пару недель за бутылку.

– Он откуда?

– Из Сумской области, еще при гэдээр работал здесь от военкомата. Говнистый парень, таких лучше сразу ставить на место.

С трудом проехали по узкой улочке. Высадили меня и укатили задним ходом.

Домишки вплотную, как декорации, где-то пароход грустно гудит. Поднимаюсь по деревянной лестнице. Квартира как квартира, стекла целы, в кухне плита.

Соседняя квартира тоже выселена, кабель из стены торчит, не подключен. Туалета нет, рукомойник на лестничной площадке. Так и жили люди.

В большой комнате чугунная печка, труба выведена в дымоход, двуспальная кровать, тахта. Постельное белье только на тахте, наверное, там спит Виктор, он старожил. Стол почему-то кверху ножками. Телевизор вскрыт умельцем, в канифоли окурок, прикуривал, конечно, от паяльника. Гвозди по росту. На гвоздях роба, пляжный козырек, солдатский бушлат, Тереза Орловски, лучковая пила. Транзистор заляпан известкой, видимо, таскали с собой на стройку. "Гады" валяются, покоробленные кроссовки. Привычный антураж. Стоило ли в такую даль ехать?

6

Бытовуха О бытовках и временных пристанищах для кочевой рабсилы можно рассказывать долго и лучше культурным девушкам, таким, как Майя.

В Орджоникидзе, например, я жил в приговоренном доме, угол его куснул экскаватор, остались шрамы от зубьев. В пролом виден был мост через Терек, я слышал, как по камням скачут струи и перекатывается галька.

С темнотой развалины оживали, там галдели, резались в буру, спорили. Один раз попросили простыню, распустили ее на полосы.

– Спасибо, дорогой - сказал небритый.
– Ты ничего не видел.

Утром я обнаружил на ступеньках следы крови.

Или другой ночью:

– Больно-о, больно же!

Натужный женский крик.

В перерывах она забегала ко мне покурить, Раиской звали.

Да мало ли где останавливаются? Чаще в строениях обреченных или давно недостроенных, или временно приспособленных для жилья.

На одной строящейся фабрике пожарное депо превратили в караван-сарай, селили там подрядчиков. Начальник пождепо - должность на востоке дорогая и почетная - частенько захаживал к нам, домой не спешил. Нагревал на примусе гвоздь и прижигал им кусочек вареного мака, похожего на парафин. Дым всасывал через стеклянную трубку. Потом плакал и жаловался на зятя. Зять очень огорчался, что ему подсунули не девушку. От позора напивался, поколачивал жену. А пожарник угрожал зятю и прокуривал калым. Собирался отвезти дочь в Нукус, чтобы доктор выписал справку.

Иногда в заводских бараках имеется комната для приезжих или даже квартира.

В Ташкенте была такая жилплощадь на Сагбане в старом городе. Сагбан район цыганский. Цыганчата клянчили деньги, как в Мадрасе, висли на мне. Пока хватало сил, тащил их, потом стряхивал. В ведомственном жилище сочился газ, казалось, приду, а на месте барака воронка.

Если за неимением развалин селили в гостинице, то номер попадался с дефектом:

или бревно посреди комнаты балку подпирало, или дверь не закрывалась, одного оставляли сторожить.

Когда устраивались с удобствами, потом долго вспоминали.

Повезло с гостиницей "Дустлик": двухместный люкс на четверых, один неучтенный спал в кресле, другой заворачивался в ковер.

Пока суточные были, заказывали чешму прямо с лоджии: "Дилором, без сдачи!". И получали, не выходя из номера, лоджия с буфетом была общая. Дилором мне говорила: "Зачем тебе эти ханурики? Плавать надо, парчу возить надо, гипюр с люрексом".

Но в бараках чувствовали себя раскованнее, а чистые гостиничные квитанции для отчета выменивали на чай.

В Ходжейли поставили койку прямо в компрессорной. Пошел на базар, говорю киоскерше: "Дайте мне свежий газета". Дичаешь потихоньку. Вернешься на завод, а все равно сторож придет покалякать.

Полной изоляции не было никогда, обязательно окружали люди и животные. В Марах ишачка редькой кормили. Кишлачников расселили по пятиэтажкам, брошеные парнокопытные подбирали шелковицу или жевали цветочки у памятника вождю.

Люди прибивались чаще разведенные, которым некуда спешить, или с женой поругался, спать просится, или обещает поругаться. У другого накипело, хочет пожаловаться на земляков.

– Они мой брат зарэзал!
– кричал один рыжий в Сачхере. Куртку сбросил, стал топтать.
– Я грузын нэнавижу! Когда служил Арцыз, у меня дэвушка русский был.

Один хочет глотнуть воздуха свободы, другой сала покушать, он легочник, а у них предрассудки.

Приходили просто представиться. В Собачьей Балке один среди ночи руку в форточку засунул, клацнул шпингалетом и влез в окно.

– Я - Мэр, - говорит.
– Если кто-то что-то, сразу ко мне. Атас, и ты здесь?

Собака у меня под кроватью спала.

– Почему собаки у вас крашеные?
– спрашиваю.

Лапы и брюхо у пса были оранжевого цвета, ватерлиния проходила по ребрам.

– В ширпотребе грунтовку разлили.

Потом спрашивает:

– Ты в Миллерово был? Ты там еще первое кушать отказался.

– Я от первого никогда не отказываюсь.

– Я буду вешать на столбах, кто скажет, что ты не был в Миллерово.

Не ты у них, так они у нас. Каждый когда-то был проездом, или на базаре, или служил. Один осетин даже жил.