Чтение онлайн

Иннокентий, чутьем собачьим уловивший перемену в настроении Метляева, раскрасневшийся, подобревший, в этой уже общей полупьяной суматохе сменил свое заглавное место и подсел к Метляеву, все еще пытающемуся оберегать складки на своих отменных брюках.

– Ну, давай выпьем, - сказал Иннокентий, приобнимая своего дружка.

– Давай, - согласился Метляев.

– Давай выпьем и закусим.

– Давай...

– Закусим, потом опять выпьем, на воздух выйдем.

– Давай...

– Чего ты сегодня? Раскис, побледнел?

– Чего?

– Да, говорю, не такой какой-то...

– А-а! Думаю! Ты, говорит, Коля, _ч_т_о_? Я подсматривал за ними, а он: ты, говорит, Коля, что? Ты, Иннокентий, никогда так с людьми по большим праздникам не говорил... А он думал обо всех. А ты в разговоре всегда на макушке, наверху... Вшивые мы с тобой одиночки, куколки в белых штанах и вязаных японских кофтах!

– Ну, это ты, допустим, загнул, - по-дружески обнял товарища Григорьев.
– Я, к примеру...

– Ага, я. Видишь, я... А Санька говорил _м_ы_. Он это _м_ы_ даже объяснял. Пусть и со слов Нюшкиных. Умное-то он налету подхватывал и внедрял. Понял, внедрял!

– Так он же из армии только вернулся, - попытался сгладить шуткой Григорьев.

– А мы с тобой, значит, не были там? Ты умным себя считаешь после этого?

– Да демагогия все это!
– стал нервничать Григорьев.

– Демагогия?
– Ты меня тогда, Иннокентий, извини.

– Ну кто говорит, что такие вещи демагогия?
– Григорьев попятился назад.
– Такие вещи, конечно...

– Такие вещи складываются из дела, ты понял меня! А его дело на виду! Ты, извини меня, нагадил, а он за тобой лес вытащил.

– Не ты, а мы, - сцепил зубы Григорьев: ему начинало все это надоедать.

– Извини! Тут извини-и! Не мы, а ты! Тебе Мокрушин, скажем, говорил, что это бросовое будет дело? Говори, говорил? Говорил! Мы рубили-то в такой низине, что канал потом какой рыли? А рыл-то день и ночь Саня первым. Вот он и человек. А мы с тобой эту свинью подсунули. Демагогия?

– Ты что же думаешь? Он там надорвался?
– не выдержал Иннокентий и стукнул по столу кулаком.
– Да ты погляди на всю его жизнь! Его люди надрывали без нас с тобой! Твой коллектив надрывал, объединенный общими делами и общей работой! В групповых объединениях он твоих надрывался!

– Из-за нас, таких!
– грохнул и Метляев.
– Из-за меня, тебя на пуп пер! Ты, оказывается, тоже пронюхал, какой у него диагноз? Пронюхал?

– Заткни глотку!

– О-о! Заткни глотку! Бить будешь? Пьяного бить будешь? Сам-то ты не пил, хитрый! Сам-то ты в начальство к нам лезешь, как купец, споив быдло! А Саня: ты, говорит, Коля, _ч_т_о_? Я подглядывал, что они разлеглись-то, а он говорит: ты, Коля, что? Бей! Бей, падла, штаны мои новые рви! Зачем они мне, если я после всего голым хожу по миру! Я прикрываюсь, а люди тычут: "О, это ведь из-за него Саня-то наш помер! Не от отравы!"

– Ты ведь сам, дешевка поганая, всем долдонил: отравили, отравили! В новых-то штанах Клавке в ... въехать хотел... И свою Зиночку отправил на Большую землю. Да, знаешь, что я из тебя сделаю коклетку на закусон!

Иннокентий Григорьев попер было на Метляева, но вдруг встал громадный Мокрушин поперек комнаты:

– Не смей! Больше пальцем никого не тронешь, ежели в артели оставим!

– Значит, бунт на корабле?
– Иннокентий еще храбрился.

– Баста!
– Мокрушин горой насунулся над столом.
– Нельзя, братцы, после Сани жить по-зверски. Невмоготу это мне, к примеру... Как хочете, братцы!

– И мне тоже, - засуетился Васька Вахнин.

– Ты бы замолк, застегнулся бы на засов.
– Метляев, покачиваясь, вышел из-за стола и направился к выходу.

Испепеляюще глядел на них Иннокентий Григорьев.

14

Все на земле угомонилось. Даже птицы и те притихли. Интересно было за ними глядеть: уйма их сюда наприлетала, с самых неожиданных направлений шли они гнездиться; летели и с юга, и с севера - птица-то войдет в полосу хорошей погоды и по ней, этой полосе, поворачивает к дому, к своим гнездам... Люди в количестве девяти человек - не птицы, приползли они в эти болота на железных колесах. Хатка оказалась, естественно, не занятой, в первые же часы загула печь, так натопилось, так жарко стало, что ночью сбросили с себя одеяла, хотя на дворе было холодно, ненастно.

За окном шумел лес: кедровые сосны, березовые рощи, расправлялись травы: купальница, кровохлебка, крапива... Акишиев встал, ему не спалось. Одел болотные сапоги, накинул брезентовый с капюшоном плащ и, чтобы никого не будить, пошел к месту, где лежал неподнятый лес.

Он прошел мимо сидящих под навесиком Метляева и Васьки Вахнина. Васька весело пытался врать, как он в позапрошлом году собирался строить межмикрорайонный общественно-торговый центр, рассчитанный на 30-35 тысяч жителей, возводится он, между прочим, в Харькове на Московском проспекте, близ станции метро, где Васька когда-то жил со своей первой женой. Ребенок у него там, мальчонка Славка. Понимаешь, в душу, язви те возьми, запало такое желание - хоть одним глазом поглядеть иногда на мальчонку. Он же мой!

Почти двадцать дней он там проишачил, жена его первая уже, конечно, живет с хахалем, а Славку - такая мстительная - отправила на лето в деревню. Скучно стало Ваське, жена в батистовом платье с вышивкой, в джинсовых босоножках, а хахаль ее в бархатном пиджаке, Ваське же ребенка собственного не показывают; хотя не знал он, долго ли будет жить в этом городе, дружок на работе успокоил: хороший левак укрепляет любой брак, и когда осыпались последние листы, запил он по-черному, один на один. Почему, как? Они живут, а Славка же тоже человек. Приходит он в жизнь, ничего не может, руки у него слабые, ноги у него слабые... Ну чего ты, Метляев, смеешься? Все ведь за него решают баба, с которой я не разведен, и ее хахаль в бархатном пиджаке. Славка-то, поди, хитрил - у него чуть что - слезы, в губки лезет целоваться. Немудро жизнь построена перед ними!

– Что же ты хочешь, чтобы он с тобой по здешним болотам таскался?

– Я? Я хочу, чтобы он в суворовское пошел. Загубят они его.

Акишиев специально замедлял шаги, гасил их топот, чтобы послушать Васькин разговор. Забулдыга. Вот тебе и забулдыга! В каждом - человек сидит, - улыбнулся про себя Акишиев, углубляясь в тайгу.

Дождь все сыпал и сыпал, хотя просветлело, уже и не такая мутная неразборчивость была вокруг. Вдруг в тишине что-то хрустнуло, Акишиев оглянулся. Тьфу ты, лешая! Стояла Нюша, тоже в болотных сапогах, в плаще и косынке. Она как-то в этой сумрачности помельчала, даже ростом вроде меньше стала.

– Ты чего?
– спросил он.

– А я с вами, можно?

– Сама пришла и сама спрашивает: можно! Что я место занял все - иди!

– А куда вы?

– Как куда? На рекогносцировку.

– Значит, на разведку?

– Считай и так.

Пошли молча, он вышагивал, не заботясь о ней, но Нюша не отставала ни на пядь. Чего бы ей идти?
– думал Акишиев о своем деле.
– Лежала бы в тепле. Завтра ведь вставать чуть свет. Но ему было хорошо, неодиноко. Пусть идет. За мужиками-то тоже так вот шли по глухомани. Ведь шли же первые здесь когда-то. Упорства у них было ой-ой-ой! И бабы шли за мужиками. Теперь, гляди, край-то полнится делами какими... Спать-то и нам некогда! У него было какое-то особо приподнятое настроение: доехали, как птицы долетели, благополучно, схода и в бой бы!