Гибель богов
Шрифт:
– Где болит, Сашенька?
– Она впервые так назвала его и прильнула к его тяжело поднимающейся и опускающейся груди.
– Ничего, уже проходит... Который теперь час-то?
– Рассветает, поди, - сказала она.
– Вот жизнь!
– он тихо улыбнулся.
– Все свет и свет, ни тебе полнолуния, ни тебе темноты...
– А полнолуние, Сашенька, теперь и есть... Ты-ка взгляни на небо-то...
– Ага, полнолуние... Ты не обидешься на меня, что я тебе скажу? Нет?
– Нет, - тихо прошептала она, догадываясь, о чем он ей скажет.
– Ты самая красивая девушка, Нюша... Но согрешил я... Согрешил с Клавкой... Совесть меня мучает...
Она замерла, напружинилась вся.
– Клавка-то растерялась... Растерялась... И вдумчивая, и мучает ее что-то, а я-то и вовсе болезненно сознаю, что теперь-то нельзя ничего переиначить... Нельзя...
Она не отвечала ему, в душе тяжело что-то билось, и она не понимала, как надо поступать ей.
– Вот и вся мудрость... Самая ты красивая девушка, а совесть меня мучает... Это все-то не придумаешь и не пропоешь, как в песнях, это все потому, что в обратную сторону не повернешь... Почитай мне что-нибудь... легче, глядишь, будет!
Мокрушин, вернувшись к ним, увидел их рядом, - она над ним плакала. Мокрушин поднял ее, вынес на берег, затем бережно выносил и Санькино обессиленное тело. "Что же ты так-то?
– шептал он.
– Чего же так, выходит-то?
– он говорил сам с собой.
– Ну, ничего!
– Сам себе и отвечал.
– Потерпи! Мы тебя к Михалычу, на кордон, там и доктор... Там и бабка его травкой отпоит..."
Нюша шла за ними следом и все ревела, до самого кордона.
20
Наконец, все выяснилось. Лишь Клавка не сдавалась, настаивала на суде, грозилась сама дать десять лет, не меньше. Но отпущенная и никем уже не задерживаемая, Нюша уезжала на той самой Мошке, на которой приехал в поселок Саша Акишиев.
"Саша, Саша!
– повторяла про себя, когда Мошка закачалась на волне. Да умерла бы я - не отравила, Саша! Родной мой! Кто же доглядит тебя?"
– Хорошо, что уехала, - сказал следователь.
– Сидит таких понапрасну много.