Гибель богов
Шрифт:
– Я так, Саша, напугалась, - сказала она.
– И так теперь рада... Счастливо рассмеялась.
– Я вас, Саша, все равно люблю...
– Не надо, Нюшенька... Сердце мое не разрывай...
– Не буду больше, Саша. Только любить тебя мне никто не запретит.
– И ладно... И ладно, Нюша!
– Акишиев опустил низко голову.
– Все это, Нюша, так длинно и нескладно... Думаешь так, а выходит по-иному...
– Никто, Сашенька, меня не заставит по-другому о тебе думать. Я люблю тебя... Не боюсь ничего... Для тебя ничего не жалко... Ты слышишь?
– Да, Нюша... Пойдем... Не надо...
– Ты ничего не бойся... Я тебя упрекать не стану...
– Идем, Нюша... Гляди, там этот бородатый леший заждался... Гляди, уже стучит, за дело принялся...
– Я тебя не пущу с ним работать... Ты должен отойти, хоть несколько дней.
– Как же, Нюша? А дело-то кто за меня делать будет?
...Вездеходчик Крикун, высланный ей на помощь Иваном Подобедом с самыми добрыми намерениями, встретил ее на пустыре, где ненцы убивали обычно оленей. Она шла не видя ничего, и ноги ее стучались о сотни рогов, белеющих даже в ночи. Внизу при зачинающейся непогоде кричала и стонала речка, где-то, совсем и неподалеку, завыла волчица. Нюша приостановилась у самого берега, переступив последние, недавно снятые с нежных убитых тут животных рога, и вздернула руки кверху. Она долго бессвязно говорила, бормотала, читала. Четко, ясно звенели под конец строчки: "Катунь, Катунь - свирепая река!
– выговаривала Нюша.
– Поет она таинственные мифы о том, как шли воинственные скифы, - они топтали эти берега! И Чингисхана сумрачная тень над целым миром солнце затмевала, и черный дым летел за перевалы к стоянкам светлых русских деревень..."
– Нюша, Нюшенька!
– Крикун близко подошел к ней, бережно приобнял. Нюшенька, не надо, Нюша! Ну не надо!
Глухо стонал дальний ветер, с порывами принося сюда холодный северный воздух, он был чист, свеж, но так туг, наморозен, что дышалось с продыхом, тяжело, и глухо била в груди боль.
– Кто ты?
– спросила Нюша, вовсе не театрально, в голосе ее звенела особая струна, вот-вот эта струна должна была лопнуть, и вся душа тогда разбрызжется последними, умирающими звуками.
– Я Крикун! Ты меня не узнаешь? Нюша, Нюша!
Он взял ее и, тихо подталкивая, повел, и она пошла. Первые капли ледяного дождя стукнули по этой и без того мокрой земле - луговинам, болотам, кочкам, вертолетной прибитой площадке, потом дождь пошел и пошел, и лил уже, не переставая, до самого дома Крикуна.
У самого порога Нюша, видно, опомнилась, она попыталась вырвать свою руку из зажатой горячей ладони Крикуна, но тут же смирилась и зашла в темные сенцы, ничего не чувствуя и не слыша.
– Ты будешь жить теперь у меня, слышишь?
– зашептал Крикун, жадно целуя ее в соленые щеки, в мокрый лоб, в ее руки, плечи.
– Зачем ты так? Зачем?
– Он, смешно торопясь, вздрагивая всем телом, снимал с нее плащ, мокрую кофту, ее грязные ботинки.
– А зачем ты так?
– спросила она, видимо, придя в себя.
– Я-то ведь порочная!
– Нюша, Нюшенька! Так что с того? Нюша...
Он силой одевал на нее мягкие свои тапочки, силой усаживал на кровать, пытаясь ее раздеть.
– Я сама, - сказала она.
– Ну вот и добре... Вот и хорошо...
– Крикун, зачем ты все это затеял? Учти, Крикун, я никого не хочу позорить... Ни тебя, ни директора, ни директоршу. Вы сами по себе, а я, как река, сама по себе...
– Ну и ладно, Нюшенька... Я ведь тебя давно люблю, Нюшик мой! А что было, то сплыло. Тоже как в реке, плывет, плывет, дальше и дальше...
– А что было, Крикун?
– Она уже разделась и, зябко ежась, свела свои девчоночьи, налившиеся красивой полнотой, плечи.
– Что было, говорю, сплыло, - жестче обычного сказал Крикун, торопясь тоже сбросить и грязные сапоги, и мокрую телогрейку.
– Нет, ты мне скажи, что было!
– А что бывает между бабой и мужиком?
– Крикун хихикнул, пытаясь приобнять ее эти оголенные плечи и тиская в руке маленькую черненькую родинку на правом плече.
– Смотри, какая она занятная?
– Он потянулся, чтобы поцеловать это черненькое пятнышко.
Нюша оттолкнула его.
– Не смей! Я Сане даже не разрешила!
– Ох, ох, ох! Саня, Саня, Саня! Это не разрешила, зато то разрешила!
– Балуясь, он хотел ее повалить.
Она его опять резко оттолкнула.
– Да ты человек или нет?
– зашептал он.
– Или железная какая? Я же тебя ласкаю, целую тебя! Я ведь за тобой, как кутенок бегаю...
– Уйди! "Саня, Саня!" Да вы все здесь его пятки не стоите! Все, все, все! И вертолетчики, и вездеходчики, и рыбаки, и дураки! Все, все!
– Она торопливо одевалась.
– "Саня!" Да ты что? Он - не тронул меня! Пальцем не тронул!
– Ври! Пальцем он ее не тронул!
– Он святой! Слышишь, Крикун, святой!
16
– Ты откуда такой взялся?
– Мокрушин большой, нечесанный, с любопытством присел на корточки, изучая Акишиева, весело и добродушно.
– А оттуда от самого!
– Зло вгрызался в землю, дальше уходя, пробиваясь к озеру.
– От самого тебе вроде и рановато, не по черным кудрям.
– А у меня дед побелел на ветрах, вот так-то, да отец в эту войну.
– Чего же тогда к нам своим пехом, без протекции?
– Мокрушин гудел по-доброму.
– Потому, как нелегко жилось, решил изменить малость, в свою сторону счастье завернуть.
– Сашка Акишиев ни разу не передохнул, все рубил и рубил лопатой, он ни разу не поглядел на Мокрушина, но симпатия к нему звучала в его шутливо-серьезных словах. Он понял, что этот лохматый, небритый человек - его сторонник, ему тоже нелегко живется, и все же он не такой и несчастливый человек, вот теперь же опустится в сырую щель, пробиваемую к озеру, и пересиливая все в себе тяжелое, грубое, что породила в нем нелегкая его жизнь, будет с удовольствием выворачивать комья мерзлого грунта.
Так и случилось. Мокрушин, перекрестив богов и матерей, отцов и дедов, ахнул потом в тугую землю лопатой и пошел, пошел, как экскаватор выворачивать глыбы почвы, увитой кореньями и вековой падалью.
Бились они вдвоем долго, и опыт, поначалу одинокий, рождался у них. Уже друзьями, единомышленниками, злыми и непрощающими других, тех, что остались там, они вышли из своих щелей и упали в траву. Было солнечно-сказочно, теплынь, разыгравшаяся вдруг, присела на всю эту болотную шумиху и стонала птичьим весельем, ласковой порывчатой духотой, входившей в их жадные приуставшие тела.