Гибель богов
Шрифт:
– Вы, товарищ лейтенант, всему верите, что Нюша вам наговорила? спросил с вызовом.
– А в чем дело?
– Лейтенант отставил чашку, встал, застегивая воротник и поправляя кобуру.
– Дело-то в том, что наговаривает она на себя! Ничего у нее с ним не было. Не было, понимаете!
Все трое они переглядывались - лейтенант, директор и директорша.
– Я что хочу этим сказать? А заступиться за нее некому! Вы и валите все на нее!
– Кто же это, Вася, на нее валит?
– усмехнулся директор.
– А вы и валите. Вы!
– Он, наконец, присел.
– А я даю вам слово, что Нюшу я защищу. Она чистая, и вы ее не троньте и мизинцем!
– А где ты был раньше?
– грубо спросила директорша.
– Там, где и все!
– Крикун не отвел взгляда.
Директор вздохнул:
– Мы все всегда чуть-чуть припаздываем, Вася.
Директорша иронически усмехнулась и, подойдя к Крикуну вплотную, зло спросила:
– Ты, Вася, всюду распространяешь, что она чистая и незапятнанная, мол, и не жила с Акишиевым, так? А мы и такие и сякие... Так?
– Вера!
– крикнул директор.
– Что Вера? Вера, Вера! Я первая? Все мы гнались за ней, все! Вера, Вера! А ты, - она наступала на Крикуна, - что ты-то путаешься под ногами? Жених паршивый! Что же не уберег ее?
– Как не уберег?! Что с ней?!
– Крикун теперь испуганно отступал от нее.
– Как не уберег?
– У Ротовской травилась она, твоя чистая!
– крикнула хрипло директорша.
– Артистка из погорелого театра! Ах, ах, ах, мы такие оскорбленные!
– Вера! Вера-а-а!
Мокрушин взял ружье и сказал:
– Я, Сань, пойду побалуюсь.
– После сытного обеда бородатый леший раздобрел и, уходя, им подмигнул загадочно.
– Часиков через пяток ждите.
– Может, и я с тобой?
– А ее куда? Испужаится еще... Охраняй уж...
...Потом он подсел к ней, и она была рядом. Снова что-то нахлынуло, как там, первый раз, и он приобнял ее, и ему показалось, что плечи ее, на которые он положил руки, вдавились вместе с его рукой. Он почувствовал, что она неподатлива, что она как-то боится его.
– Ты что?
– зашептал он.
– Не надо, Саша.
– Чего не надо-то?
– Не надо, миленький.
– Так, а как же ты?.. В прошлый раз-то... Сама же хотела...
– То было, Саша, в прошлый...
– А теперь, значит, отрезала, не любишь, значит?
– Он ерничал.
– Про того Мослова, или Мосолова, вспомнила? Или как его по-другому?
– Сашенька, что же ты говоришь-то? Я люблю тебя, одного тебя... Но не надо, Сашенька... Ты сам будешь ругать себя... Замучаешь себя...
Он долго молчал.
– Все, завязано!
– сказал приобнимая.
– Не надо. Действительно, Нюша, не надо...
18
Лишь на четвертый день они догнали воду - слишком много времени потеряли на демагогии, как определил потом, признавая общую вину, Иннокентий Григорьев. Искусственный канал соединился, когда сняли перемычки. Вода из озера хлынула вниз, несколько часов она лила шустро, и три четверти леса, поваленного безалаберно в разных местах лощины, они волоком, по воде, перетащили за сутки. Потом, когда вода в речке упала и озеро "потекло" в сторону реки, работы пошли тяжелее, а последние лесины буквально тащили по грязи...
В те часы была их жизнь неимоверно тяжелой, жестокой и суровой. Они зверски орали друг на друга, и на своего бригадира, кажется, в первую очередь. Это он выдумал им такую программу! Он, ни кто иной. Забыли, как день назад хвалили его, превозносили и делали богом - решил-то он пронблему, можно сказать, полушутя-полусерьезно. Всего день назад он был в их глазах особый, замечательный парень, он упал им в качестве подарка с неба - хозяин, деятель и борец, счастливый человек трудной судьбы. Иннокентий так говорил, подмазываясь, и тот же Иннокентий, когда уловил другое настроение людей, стал потихоньку их уводить в иной бок. Зачем стоило, мол, затевать все это даже без малой механизации? Чужой, злой его голос бил хлестко, и от губительных суждений эти и без того злые люди, пахавшие без передышки почти трое суток, сатанели.
– Хватит, - закричал первым Метляев, - к черту эту остальную часть.
Можно было его понять. Весь он почернел, ибо, как простаку, ему вместе с самим бригадиром и Васькой Вахниным в этих условиях доставалась самая тяжелая часть работы: лесины им надо было выковырять из болотной жижи и тоском тащить до канала, где еще осталась какая-то часть воды.
– Доделаем, - рассудительно успокоил бригадир, подталкивая жердь под очередную лесину.
– Ну, взяли, Коля! Еще один плотик, и баста!
Они взяли еще и еще, потом еще, и уже выбились из сил перед самым обедом. Нюша им принесла обед сюда, все потянулись к лужку, где она расстелила скатерку. Лишь Акишиев не уступал, пихая к каналу очередную лесину.
...Если бы кто-то потом описывал его историю, он, конечно, сказал бы: Акишиев здесь первый раз подорвался, здесь он, потеряв в них веру, решил доказать: до последней лесины можно вызволить, до последнего бревна привезти в строящийся поселок. Он не ушел даже тогда, когда остался один: ушел и Мокрушин.
Лишь помогала ему Нюша. Последнюю лесину они перекатывали долго и бесполезно, Акишиев не сдался и после того, как где-то под ребрами у него ойкнуло, в глазах поплыли черные мухи, он уткнулся коленом в грязь... Потом он встал, потом он дотащился до плотов, потом он последнее бревнище увязал, еще что-то Нюше сказал, и упал на еловую постель, сготовленную кем-то. Он уснул мертвым сном.
19
"Стоит ли это все того, чтобы отдавать свою жизнь капля за каплей? Совершать такие поступки, умирать на плоту от боли? Есть-то дела крупные, благородные! Что же метать бисер перед свиньями?" - "Тихо, Нюшенька, сладко поспи! Не стоят они того!" - "Одни живут и поражают своей исключительностью, а он... Он, знаете о чем рассказывал, когда упал на плоту и говорил мне тихо, скрывая страдание: "Метляева ты зря так не долюбливаешь! Привлекательный человек! Хочет ведь лучше стать"... Это о том самом Метляеве, который по сути первым поставил Сашу-то в такое положение. "Верить надо в людей, Нюша! Человек сложный, умный, но изломанный... Он десятым в бедной семье рос... Доброту-то и этот леший в себе скрывает. Говорит, запряжет, бывало, тятя в бричку Орлика. На душе сладко от езды быстрой!"... Они бросили его, он надорвался, а виду не показал"...
– "Спи, спи!" - "Как же... как же... Идут люди, их в кино показывают... мысль о долге каждого перед человечеством... а тут... тут всего простой пример... Как же теперь буду жить! Без Сашеньки, без его смеха, без дела его..."
Акишиев упал на еловую постель. Внутри все разрывалось, боль усиливалась с каждой минутой.
– Ты-ка, дай мне водички, - попросил он.
Нюша опрометью бросилась за кружкой, которая была в куче посуды там, на лужке.
– Зачем? Ты из ладошек...
Она, волнуясь, спешно вымыла руки и зачерпнула в большие свои ладони студеной речной воды.
Он стал нежадно пить.
– Пахнет-то, - сказал он, глядя на нее ласково, - снегами... Как это ты пела-то? Идут белые снеги, и я тоже уйду?