Гибель богов
Шрифт:
– А парень ты ничего, - хрипло сказал Мокрушин.
– Ничего! С тобой, как пишут-то ныне, в разведку можно бежать.
– Да и ты, брат, ничего, понятливый.
– Я-то привычный к разумению.
– Мокрушин собирался закурить, оглянувшись как-то растерянно вокруг, махнул рукой и спрятал опять сигаретку.
– Детство-то мое здесь, неподалеку прошло... что к чему понимаем. А ты, значит, решил к воде пробиться?
– Как можно скорее.
– Да-а, соображаю. Убежит вода вскорости.
– Убежит.
– Да-а...
Акишиева эти слова будто подстегнули. Он встал, взял торопливо лопату и опустился в щель.
Мокрушин еще немного полежал.
– На пуп рвешь, - сказал нехотя он.
– Ничего, он давно уже порван.
– Акишиев засмеялся.
– Ну и дурень, гордись!
– Мокрушин уже медленнее, без той давней охоты, опустился в свое логово и, поработав немного, заговорил. Отец у него в объездчиках ходил, жили на кордоне. Занимались охраной леса-то всей семьей. Каждый идущий в лес предъявлял документ, выданный на право заготовки дров, ягод, сена.
– При случае-то, - крикнул и Акишиев, - и у нас тоже скоро находили всякого нарушителя.
– Ты что, тоже лесной леший?
– Отец мой перед войной в лесорубах ходил.
– Да-а, тогда время было замечательное. Теперь-то мы все валим да валим... Оглянуться некогда. Голубая тайга!
– Именно голубая.
– Послушай, парень! А чего все же ты к нам махнул? Чего не на БАМ или еще куда?
– Не люблю, когда много слишком скапливается, - засмеялся как-то нехотя Акишиев.
– Понятно. Значит, где-то задело? Высокие материи, как говорится, через себя пропускал, через свою правду?
– Мокрушин был, оказывается вот из каких.
– Досталось поди за что-нибудь?
– Ну, это ты брось. Громких слов не приемлю, а, если хочешь знать...
– Хочешь знать, хочешь знать!
– пробурчал Мокрушин.
– Вот так и здесь будешь строить? Заводной, говорю, ты! А мы здесь такие и не иные, понял? Раз на пуп сам возьмешь, два, три. Говорю, не останется тебя...
– Останется! Меня на всех хватит!
17
Теперь Крикун шел по тому же поселку более решительно, чем тогда, когда с грохотом вылетел из собственной избы, Нюша, уже вполне Нюша, задвинула тогда на засов дверь, так и пришлось Крикуну ночевать у своего кореша Ивана Подобеда, пока хозяйничала в его хате, приводя себя в порядок, к отъезду.
Крикун прослышал, что следователь перед отъездом заглянул к директору, Крикун шел тоже к следователю.
Весь поселок, кажется, был сегодня пьян, и Крикуну, чистенькому и доброму в намерениях, неприятно глядеть на такое позорище при высоком районном начальстве. Он брезгливо сторонился пьяных. Но от Васьки Вахнина ему отвертеться не удалось.
– Ты куда, тезка?
– спросил его Васька, печальный и впервые опустошенный.
– Погоди! Давай пойдем вместе!
– Он схватил его за руку. Да погоди ты! Я тебе про межмикрорайонный общественно-торговый центр, Вася, не буду толковать, ты не бойся! Я тебе про бригадира нашего... Ты Саню-то, поди, неплохо знал?
– Знал.
– Дрались мы сейчас за него... Ты погляди, о-оо-о! Шрам видишь на губе?
– Кто это тебе?
– Метляев Колька. В зубы, сволочь, бьет! А ему, - Васька снова стал самим собой, беззаботным весельчаком, - а я ему штаны новые располосовал! Как бритвой писанул!
– Дураки вы!
– Конечно, дураки.
– Иннокентий у вас там один что-то и тянет.
– С виду только, да и кажется это! Послушай, а ты же, говорят, в Нюшку-то солидно втюхался, а?
Крикун вытянул свою руку из цепкой подвыпившей тезкиной ладони.
– Иди, Вася, иди!
– Куда, Вася? Ну куда? Он-то, Саня, ушел. А мы с тобой уйдем? Нет, Вася, от себя не уйдешь... Никуда не уйдешь! Ты и уйдешь, а тебе будет что-то сниться, Саня будет сниться! Скажет: "И аллах с вами!" И будет в одиночку вкалывать. У всех нас он в глазах, Вася, стоит. Метляев-то меня не понял, я ведь только с точки зрения философии, - смысл-то жизни не заключается в том, чтобы "биться" в одиночку. Не понял Метляев, и - в зубы! Я - подхалим! Да мне самому... А-а, Вася! Опять же, если с Иннокентием не поедем, загнусь я, Вася, здесь. Алкашом, Вася, сделаюсь. А Славка, сын? Что я ему скажу? А ей я как докажу? Она в джинсы, и я тоже такие брюки куплю, как у Метляева. Оденусь, пройдусь по этому межмикрорайонному общественно-торговому центру...
– Не пройдешься ты, только грозишься.
– Доеду!
– Не доедешь! Доедешь до первой остановки, врежешься в ресторан, Вася... Да какой там ресторан - в забегаловку, где чернилом торгуют, и пиши - пропало!
– Плохо, тезка, ты рисуешь... Вот Саня по-другому рисовал! Он верил!
– И с Саней вы пили.
– Не по столько. Мы с Саней постепенно завязывали.
– Завязывали, завязывали и завязали хлопца!
– Беда наша общая... Не одного меня вини... Поглядел бы, как дубасились!
– Засмеялся тут же: - Так свадьба-то скоро? Чего ты жмешься? Отвалил бы для начала. Ты же башлюгу гребешь лопатой...
– Послушай, парень, - сказал Мокрушин, когда Нюша пошла за вторым, женись ты на ней. Счастлив будешь... Ты заметь, как глядит-то она на тебя.
– Так это поначалу, - усмехнулся Акишиев.
– Нет, не скажи! Так баба глядеть просто не может... А та... Ты, брат, в той ошибешься...
Акишиев молча доедал первое.
– Чего молчишь-то? Чего ты ей должен? Слыхал нечаянно я твой разговор... Пустое! Ты той ничего не должен! А этой, возьми и отдай все.
– Нельзя тоже на несчастье строить счастье.
– Бесполезное говоришь. Не для Клавки это.
– Все равно - человек она.
– Ты, что же? Так на каждой женился?
– В том и беда, что не на каждой.
– Или ты в самом деле святой, или дурак. Гляди, счастье тебе само в руки просится.
– Может, ты и прав.
– Куда и прав! Бери ее! Молодую, в теле... Ты погляди внимательней! Она же для счастья и создана. Наливается, как румяное яблочко...
Нюша занесла второе. Радостная, весело спросила:
– А чего говорили и замолчали?
– Секретничаем, - хихикнул Мокрушин.
– Про тебя секретничаем.
Молодой красивый лейтенант сидел у директора за столом и пил чай с черничным вареньем. Подворотничок у него был расстегнут, кобура с пистолетом сдвинута на бок - чтобы не стучала при поворотах, когда лейтенант обращался с разговором к хозяйке дома, которая сидела у лейтенанта почти за спиной.
Крикун постучал и зашел. Директор ему почему-то обрадовался.
– Вася, - сказал.
– Проходи, Вася!
Не прошел, и не сел.