Чтение онлайн

Вот тут надсмотрщик обмер и даже сделал два шага назад, прошептав:

– Я не могу…

– Что?!

– Я только пару раз ударил, а он возьми и умри.

Аданэй похолодел.

– Где его тело? – сдавленно прошептал он.

– Т-там… т-там, – заикаясь, пытался вымолвить надсмотрщик, – когда об-общая яма уже заполнена, мы… т-там… псы… которые охраняют… им.

Кровь бросилась в голову, растеклась по жилам так быстро, что лед, сковавший тело, сменился жаром. Аданэй, едва осознавая себя, выхватил из-за пояса надсмотрщика плеть и, размахиваясь со всей силой, принялся избивать его.

Упорно.

Удар за ударом.

Удар за ударом.

Кровь из рассеченного тела яркими брызгами разлеталась, попадая на одежду и кожу, истошные вопли запоздало долетали до его ушей. И чем больше становилось крови, чем безумнее были вопли, тем большая ярость овладевала Аданэем. Наверное, он бы забил несчастного до смерти, если бы не Рэме, которая бросилась к нему и, обхватив за плечи, прокричала:

– Хватит! Прекрати! Этим уже ничего, ничего не исправить!

Ее крик заставил Аданэя безвольно уронить плеть. Надсмотрщик лежал без сознания, но, кажется, живой. Остальные стояли, боясь пошевелиться. Такой грузной тишины давно уже никто не слышал в этих пределах, но крики мужчины до сих пор отзывались у всех в ушах.

– Пойдем, пойдем, – лепетала испуганная Рэме, едва не хныча. Она потянула его за одежду, пытаясь увести, и повторила: – Уже ничего не изменить. Уйдем.

Аданэй грубо отшвырнул девушку и плетущейся походкой направился к лошадям. Взобрался на спину одной из них и пустил в бешеную скачку.

Он мчался по дороге, ветер наотмашь бил в лицо, трепал волосы и сушил слезы до того, как они успевали скатиться по щекам.

Перед глазами проносилось все, все, связанное с Вильдерином. Он видел, словно наяву, их первое знакомство и слышал бесконечные разговоры. И тот момент, когда Вильдерин прикладывал к истерзанной плетью спине Айна какие-то примочки. И его живой взгляд. Их шутки друг над другом. Измученная улыбка Вильдерина, когда он узнал о любви Лиммены к своему другу.

И уродливый контраст – доходяга Ви, в котором не осталось ничего, кроме злобы. Ничего живого.

Два разных человека. И он убил обоих. Сколько, сколько еще жертв потребуется ради достижения его целей? Сколько? Кто будет дальше? И ради чего?

Вильдерин. Вильдерин, считавший его другом. А этот мнимый друг в ответ на доброту и преданность изуродовал, изувечил и его душу, и его тело. Такой как Вильдерин не должен был умирать! Он не заслуживал предательства!

Аданэю мучительно и сильно захотелось умереть, чтобы только ничего не чувствовать, и эхом прозвучали слова доходяги Ви: "Как знать, не захочется ли тебе самому умирать? Всякий раз умирать заново?"

"Захочется, Вильдерин, захочется", – ответил он, обращаясь к призраку.

Прошло время, и конь, утомленный скачкой, остановился, принялся жевать траву. Аданэй даже не заметил этого. Он апатично сидел в седле, ни на что не обращая внимания. В таком состоянии и нашла его Рэме, которая, оказывается, последовала за ним.

– Я боялась, ты шею себе свернешь, – тихо промолвила девушка.

– Извини, что толкнул тебя, – откликнулся Аданэй.

– Ничего. Поедем обратно, Царь. Твои воины, наверное, уже тебя ищут.

– Воины? – сейчас это слово прозвучало, будто приветствие из другого мира.

– Ну да.

– Да… Спасибо, Рэме. Пожалуй, я зря тебя ненавидел, – Аданэй выдавил из себя улыбку.

– Ничего… Айн.

***

Все время, оставшееся до отъезда в Эртину, царь был так зол и подавлен, что даже Хаттейтин и другие приближенные не решались о чем-то его спрашивать.

Дорога в столицу выдалась долгой и непростой, но Аданэй ее почти не заметил. Весь путь мучился он вопросом: "Ради чего? Неужели ради трона, ради мести Элимеру я способен на все?"

И только добравшись до дворца и наткнувшись взглядом на Аззиру, живот которой теперь выпирал даже в свободной одежде, увидев ее хищную улыбку, он подумал:

"И ради них тоже. Да, ради них, моей жены и моего ребенка".

– Тйерэ-Кхайе. Враг моего врага

– Таарис! Кханейри! – взревела толпа на площади перед замком, вторя своему кхану, что воздевал вверх руки, на которых возлежал истошно орущий младенец.

– Кханади Таарис Отерхейнский! – еще раз провозгласил Элимер. – Мой сын, мой наследник, будущее нашей великой Империи!

И снова толпа взорвалась криками.

Шейра стояла чуть позади своего царственного супруга и нервно покусывала губы, не отрывая от ребенка встревоженного взгляда. Как ни пыталась она уговорить Элимера, чтобы он не выносил новорожденного к народу, кхан не послушал.

"Люди должны узреть кханади", – сказал он.

И хоть Шейра уже привыкла к Отерхейну и его обычаям, но все-таки некоторые из них до сих пор казались ей странными. Например, вот этот – показывать младенца посторонним. Неужели они совсем не боятся злого глаза? У айсадов в течение первых недель новорожденных избегали показывать даже близким родичам. А Элимер вынес сына к народу, когда ребенку не исполнилось и одной луны! Толпа в едином порыве взревела еще раз – последний – когда кхан с наследником скрылся в замке.

– Вот видишь, ничего плохого не случилось, – обратился он к Шейре, вручая ей ребенка, которого та сразу же прижала к груди. – Все хорошо, ты зря переживала.

– Пока не случилось, – откликнулась она, – но мало ли, что думали все эти люди в своих головах и чего они желали Таарису? Я сейчас же отнесу его ведьме. Пусть ворожит хоть всю ночь, но очистит его от плохих взглядов.

– Как угодно, – усмехнулся Элимер, – лишь бы ты была спокойна.

Шейра отдала сына на руки кормилице, и обе женщины и впрямь тотчас же отправились к старой ведьме, что уже ждала их в одной из зал замка.