Чтение онлайн

Хасбро кивнул. Мне было ясно, что он тщательно взвешивает такую возможность, рассматривая ее с разных сторон. Пристли погрузился в собственные размышления, вроде бы почерпнутые из бутыли портвейна, но мне показалось, что он склоняется к той же точке зрения; вот только Пристли при всем желании не смог бы высказать ее столь ясно и даже поэтично. Хотите добраться до сути — положитесь на профессора.

— Чепуха! — отрезал Фробишер. — На вашем месте я выковырял бы оба камня, вот что я сделал бы. Представьте, что этих рубинов два. Идеальная пара! — Он сокрушенно помотал головой и тихо добавил: — Да, сэр… Я отдал бы свой пенсион за возможность хотя бы раз глянуть на этот рубин. Одним глазком.

Едва заметная и, быть может, чуть печальная улыбка вновь возникла на лице Сент-Ива. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда табачный кисет и, развернув, вытряхнул на ладонь шарик из папиросной бумаги размером с пару грецких орехов. Внутри обнаружился драгоценный глаз идола — тот самый.

Фробишер с криком вскочил на ноги; кресло отлетело в сторону и с глухим стуком завалилось на ковер. Дремавший у камина Айзекс вздрогнул, поднял голову и посоветовал Фробишеру проваливать куда подальше. Но тот, потрясенный хладнокровием Сент-Ива и размерами лежавшего на краю стола великолепно ограненного рубина, алого, как жидкая кровь, и сверкавшего пламенеющими искрами отсветов, не слышал ничего. Приоткрыв рот, Фробишер навис над камнем, мысленно прощаясь с пенсионом.

— Но как же… — начал было я, пораженный ничуть не меньше Табби. Пристли отшатнулся, словно перед ним вдруг возникла готовая к броску змея, и закусил чубук трубки так, что лязгнули зубы.

Где-то внизу дико закричали. По ступеням, приближаясь, затопали бегущие ноги. Что-то треснуло, с силой врезалось в стену. Затем, как ни странно, с лестницы до нас докатился (и полетел дальше) настоящий воздушный поток, — так, словно внизу кто-то распахнул двери, впуская внутрь мощный порыв ветра.

Но самым поразительным — тем, что заставило всех нас забыть о драгоценности и обернуться в замешательстве, глядя, как по стене у лестницы медленно поднимается чья-то тень, был не столько сам ветер, сколько его незримая внутренняя природа и несомые им запахи.

Нет, то вовсе не был хорошо знакомый всем нам холодный сырой бриз, поддувавший с Бейкер-стрит. Лондоном сейчас даже не пахло. То был муссон, долетевший сюда с затерянной где-то в джунглях реки — теплое, волглое дуновение, насыщенное ароматами цветущих орхидей и гнилостными испарениями почвы. Оно живо напомнило и о неспешном плеске крокодилов, сползающих в воду с болотистых берегов, и о пестрящем, беззвучном скольжении тигра в далеких зарослях. До жути неторопливо над ступенями восстала чья-то тень; она неумолимо и целеустремленно приближалась, с трудом переставляя тяжелые, будто каменные ноги: шарк, шарк, шарк… И в этом скрежете, в глубинах его и в отзвуках явственно слышались отдаленные крики нездешних птиц, беззаботный щебет обезьян, качающихся на вершинах тропических деревьев, раскатистый рык пантер… Всё это и еще многое другое, вызванное единственным порывом ветра и неспешным скольжением растущей тени, промелькнуло в нашем воображении за этот продолжительный, тягостный миг ожидания.

Над верхней ступенью сперва показался кривой наконечник зонта — раскрытого зонта, воздетого над головой осмеянным Фробишером бродягой. Каким бы загубленным ни выглядел этот зонт, мне всё же удалось признать в его измочаленном стержне кусок бамбука, почерневший от времени и непогоды. А внизу, у ручки, которую сжимала широкая бледная ладонь, болталось на позеленевшей латунной цепочке то, что прежде было крошечной высушенной головой; теперь амулет представлял собою лишь голый череп, пожелтевший и исцарапанный, с единственным ошметком темной плоти, еще липнущим к костяному выступу скулы.

Никто из нас не смог сдержать крика. Пристли повалился на спинку кресла, а Сент-Ив, напротив, привстал в нетерпеливом ожидании. Все мы знали, как бы бредово и невообразимо это ни звучало, чем было это «нечто», поднявшееся по лестнице нашего клуба в тот дождливый апрельский день. Как и описывал официант, глаза посетителя прятались за очками с закопченными стеклами, а облачением он походил на огородное пугало, наряженное в странный набор выброшенных за ветхостью вещей, которые, совершенно очевидно, некогда носились людьми в самых отдаленных уголках света: арабские штаны с напуском, рубаха-мандалай [32] , деревянные голландские башмаки, мятая фетровая шляпа. Белый с голубыми прожилками подбородок выражал яростную решимость, а рот ритмично открывался, как у морского угря, с шипением втягивая и выталкивая воздух. Посетитель поднял свободную руку и, сорвав с носа очки с закопченными стеклами, тем же широким жестом швырнул их о стену, где те разлетелись вдребезги, осыпав оторопевшего Айзекса мелкими осколками.

В правой глазнице незваного гостя сиял огромный ограненный рубин: зеркальная копия того камня, что лежал сейчас перед Сент-Ивом. При этом рубин излучал свечение, словно живой, тогда как левая глазница оставалась пуста — совершенно гладкая, она была черна как ночь. Одолев последнюю ступень, посетитель застыл неподвижно — только грудь вздымалась, хрустя от натуги. Медленно и спокойно, он по очереди обвел всех нас взглядом (если это слово здесь уместно), а потом остановил его на игравшем бликами рубине на столе. Рука его дрогнула. Пальцы разжались, и зонт Билла Кракена полетел на пол; нижняя челюсть подвязанного черепа тут же отскочила, усеяв паркет полудюжиной мелких желтых зубов. Вся осанка посетителя сразу выправилась, словно зрелище драгоценного камня явилось для него целительным эликсиром; подняв тяжелую руку, он вытянул дрожащий палец, указывая на свою цель, и сделал еще два шаркающих шага. Не осталось ни малейших сомнений в том, что именно ему нужно. Никаких сомнений.

Что до меня, я не задумываясь отдал бы ему рубин: пусть забирает то, за чем явился. В подобных обстоятельствах едва ли стоило преграждать ему путь. Сент-Ив придерживался того же мнения. Он даже кивнул на камень, будто призывая идола (хватит ненужных экивоков, именно идол нас и посетил) сгрести со стола свое добро. Фробишер, однако, предпочел воспротивиться. По правде говоря, не могу его в том винить. Табби ведь не было с нами на Яве двадцать лет назад, он не видел жуткого идола в кругу камней и не мог подозревать, что лежащий на полу сломанный зонт ранее принадлежал Биллу Кракену и был брошен среди змей и диких орхидей на затерянной в джунглях прогалине, словно в обмен на бесценный и гибельный драгоценный камень.

В тот миг Табби безрассудно шагнул вперед и выкрикнул что-то в равной степени несуразное — насчет порки плетью на крыльце клуба и опыта своих странствий в буше. Бледная ручища в голубых прожилках одним стремительным взмахом — р-раз! — вышибла дух из старины Фробишера, закрутив его, точно вылепленного из папье-маше, над журнальным столиком. Там-то бедолага и остался лежать, лишившись чувств.

В ответ на это Сент-Ив разыграл свой козырь. «Доктор Нарбондо!» — воззвал он и выпрямился, разглядывая идола, который замер в задумчивости, сраженный приливной волной давних, полустертых воспоминаний. Пристли корчился в кресле, дергая себя за густую седую бороду. До меня донесся его изумленный шепот: «Нарбондо!», словно немощное эхо изобличения.

Идол таращил на профессора свой единственный глаз; мраморные губы его дрожали, тщась заговорить, тщась крикнуть.

— Н-н-н-н… — наконец простонал он. — Н-н-нар… Н-нарбондо!

Лик идола ужасно исказился, отражая невероятное напряжение.

Доктор Нарбондо! Это казалось невозможным, даже нелепым, однако дело обстояло именно так. Он потянулся вперед, скребя воздух руками, еще на шаг приблизился к рубину, к этому «глазу идола». Бледная ладонь легла на край стола, заставив стаканы танцевать, и бутыль Пристли опрокинулась, заливая полированное дерево кроваво-красным портвейном. Дождь и ветер взвыли за окнами, пламя большого камина полыхнуло в дымоходе. В глубине рубина вспыхнул отблеск живого огня, разбросавший алые искры отражений по лицу Нарбондо и озаривший хрустальный графин, на три четверти еще полный янтарного напитка, манящим розовым свечением.

Рука Нарбондо поползла к драгоценности, но его единственный глаз всё же был скошен на стоявший рядом графин. Неловко двигая непослушными пальцами, он попытался подцепить ими рубин и, уронив, издал тоскливый, мяукающий, горловой стон. Тогда, с видом человека, который одолел крутой и сложный подъем на неприступный утес, одержал верх над неоглядной бездной и был вознагражден открывшимся ему видом на Эльдорадо, на Шангри-Ла [33] , на райские кущи, Нарбондо ухватил дрожащей рукой графин «Лафройга» и с возникшим на лице подобием широкой улыбки поднял его, а затем ловким щелчком ногтя большого пальца лишил пробки.