Чтение онлайн

Парень опустил Радку в холодную землю. Схватил пригоршню земли и, бросив, заговорил:

– Отец Переправы, пастырь и проводник… – начал было Эвжен, и голос Царицы настойчиво попросил его прекратить это.

Эвжен откашлялся, чувствуя, как сумерки сгущаются вокруг него.

– Прими в отцовские объятия этого заблудившегося во тьме человека, пронеси над водами Серебряной Реки его душу.

С недавних пор он знал – твари, виновные в ужасной судьбе его близких, имеют власть лишь над умами своих жертв. Знал, что тварям под силу запутать человека, перемешать его воспоминания и поменять местами правду и ложь. Прежде Царица шептала ему, мол именно она заставила лопнуть веревку, на которой его вешали люди из конного разъезда.

Солнце потухло окончательно. Эвжен понимал, что, обратившись к Отцу Переправы, он причинил страшную боль той, что стала частью его сознания. Той, что подарила ему так называемую удачу и второй шанс.

Закапывая тело Радки, он вновь и вновь мысленно возвращался к словам отца и не понимал, как тот мог поверить в этот столь неприкрытый обман.

– Я пользуюсь удачей, которую ты обещала отцу. Ты называешь это великим даром, ради которого стоит приносить жертвы, – обратился парень к своему мучителю, – ты называешь это великой честью. Я все правильно понял?

По его щекам текли слезы. Невозможно описать, какой ужас внушала одна лишь мысль заговорить с Царицей, а на то, чтобы делать это в таком тоне, прежде у него никогда не хватило бы смелости. Отец говорил, что перед погребением его матушка была прекрасна.

«Клирики говорят, что негоже предстать перед Отцом Переправы убогим и покрытым копотью грешного мира. Клирики делают состояние на продаже погребальных мантий и белых саванов, но та, что называла себя Царицей, чем она лучше паразитирующих на чужом горе священников?» – за подобные мысли о представителях Нортмарской епархии было принято каяться и сечь спину розгами. За озвучивание подобных мыслей полагался костер. То ли Эвжен знал, что пламя церкви Отца Переправы до него в ту ночь не доберется, то ли страх, привитый с молоком матери, не шел в сравнение перед почти животным ужасом, испытываемым перед незримой Царицей.

– Ты говоришь о великой чести, но посмотри, – его голос превратился в сдавленный хрип, –посмотри, какой она предстанет пред Отцом Переправы! Разве так положено?! Разве так справедливо?!

Ответа не последовало.

– А когда я закончу с Радкой, – произнес Эвжен, утерев грязной рукой щеки, – я похороню и отца. Достану его тело из этой ямы и передам его душу Отцу Переправы.

Сосны вокруг парня громко затрещали.

– Только посмей разрушить мой Холм, – наконец произнесла Царица, и голос её, отделившись от разума выпотрошенного горем человека, звучал со стороны треклятой ямы.

– Только потому, что ты попросила, – зло сплюнул парень и сжал кулаки, – только ради тебя. 

Эвжен повторял свой прежний маршрут, но теперь его сердцем овладел не страх, а решимость.

Факел, не отсыревший лишь благодаря Отцу Переправы, освещал путь, треща, вгрызался во тьму, и тьма отступала. Дабы не пустить в свой разум незваных гостей, Эвжен молился, и казалось, что правая рука его сжимает не древко факела, а мозолистую, натруженную руку Отца Переправы.

Не единожды он не усомнился в правильности, праведности своих действий, но путь, прежде занявший совсем немного времени, затянулся, превратившись в бесконечное блуждание среди сосен. Подбадриваемый молитвами парень и не подумал, что те, против кого он объявил войну, те, чей Холм он намеревался раскопать и извлечь страшное содержимое из его смрадной вони, вовсю творили свои темные дела с изможденным рассудком несчастного.

Эвжен не мог знать, что незримая Царица водит его кругами. Не мог знать, что Хозяйка лишь тянет время. Парень не ведал, что именно в это самое время человек, которого звали Ансгаром, вёл своих выродков в пролесок. 

Горст провел рукой по неглубокому порезу, оставленному гарротой старика. Кем бы он был, если бы не носил на шее стальной ворот?

В свете луны, пробившейся сквозь антрацитовую корку облаков, лицо старшего выжлятника выглядело пугающе спокойным. Горст наступил на смрадный бурдюк, и из оного со свистом вышли остатки воздуха.

– Ты что самый умный, а, старая гнида? – его слова заставили Вита вздрогнуть от ужаса. – Ты думаешь, что прежде меня не пытались задушить?

Вит отступил назад. Старик успел поверить в собственную исключительность. В присутствии дочерей Царицы он забывал о сострадании, его не тревожила совесть и опьяняло чувство близости к чему-то необъятно великому. Вит успел позабыть себя прежнего, он отрекся от своего прошлого. Презрел старого Вита, что трясся от ужаса при виде рыцаря, сшибающего в пьяном угаре столы и лавки, рыцаря, волокущего сельскую девку на сеновал и не задумывающегося о том, что родители той самой девки слышат крики и стоны своей дочери. В тот счастливый для Вита час, когда убогие фигурки Возлюбленной, Покинутой и Скорбящей назвали ему свои имена, старик твердо решил изменить мир, избавить его от скотского гнета феодалов и их приближенных. Тогда он клялся Царице в любви, обещал сохранить в тайне её имя. Теперь Вит понимал, что его будущее под угрозой и самое омерзительное заключалось в человеке, возжелавшем оборвать путь праведника.

– Сестры! – взвыл он. – На помощь!

В голосе этого нелюдя было отчаяние. «Ладно рыцарь, но умереть от рук выжлятника! – думал Вит. – В этой смерти не будет чести, братья не сложат о старом проповеднике Вите песен и легенд».

– Видимо, они наигрались, – кровь, сочащаяся из пореза, не сильно заботила старшего выжлятника. Медленно, будто боясь, что старик не успеет проследить за его движениями, Горст достал нож из голенища сапога. – Мне столько всего нужно узнать.

– Сестры, спасите! – Вит задыхался. Обида и ужас действовали сообща, и слабый желудок старика вот-вот мог опозорить его окончательно. – Царица!

Вит упал на колени и, опустив голову, поднял сцепленные в запястьях руки. Надеясь привлечь внимание Хозяйки, он принялся хулить Отца Переправы.

– Кому ты там, сука, молишься? Будь мужиком, не разочаровывай дядю.

Горст медленно подошел к безумцу, ожидая, что тот выкинет какой ни то фортель, секутор как следует ударил его по лицу. Мысок сапога вышиб из Вита полный ужаса вой и несколько зубов в довесок.

– Се-е-стры! – прохрипел тот, но рук не разжал. – Помоги-и-те.

Присутствие Сестер заглушало боль и голод, притупляло и другие чувства, присущие любому человеку. Стоило Сестрам оставить Вита в сознании, у того вновь забурлило прежнее, тщательно скрываемое под личиной странствующего проповедника дерьмо.

Горст, видя, что разговор не ладится, ударил деда по ребрам. Он учил своих парней, что прежде, чем получить ценную информацию, нужно слегка расположить к себе собеседника. Именно этим он сейчас и занимался.

Схватив Вита за волосы, секутор поднял выродка на ноги, несколько раз полоснул того ножом. Неглубоко и не смертельно. Ровно так, как того требовала ситуация. Опираясь на богатый опыт, выжлятник знал – жертва должна видеть результаты действий экзекутора, иначе допрос теряет в эффективности.