Гностики, катары, масоны, или Запретная вера
Шрифт:
Прежде всего история жизни Христиана Розенкрейца в основных моментах не представляется совершенно невероятной. На протяжении всей эпохи Возрождения процветала торговля между Европой и Левантом, и нам не придется слишком уж напрягать воображение, чтобы представить себе, что странствующий искатель истины и знаний мог достичь Сирии и Марокко. Если посмотреть на ситуацию в общих чертах, то Христиан Розенкрейц напомнит нам многих странствующих ученых-магов, с которыми мы уже сталкивались на протяжении этого повествования. Но мы также не должны быть настолько безрассудно легковерны, чтобы поверить в то, что такой человек мог вернуться в Германию и собрать вокруг себя группу учеников. Так или иначе, многое в мифе о Христиане Розенкрейце представляется вымыслом. В 1616 году была издана небольшая работа, называвшаяся «Химическое бракосочетание Христиана Розенкрейца». Искусно выстроенная алхимическая повесть имеет явно выраженный аллегорический характер. В данном случае мы знаем, кто был ее автором: это Иоганн Валентин Андрее, германский клирик и эзотерик. «Химическое бракосочетание» вполне близко по своему духу к манифестам, так что вполне вероятна связь Андрее с тем кругом, который произвел на свет «Предание» и «Признание». В последующие годы он определял розенкрейцерский миф словом ludibrium — это латинское слово часто переводится как «шутка» или «фарс», хотя оно также может означать «развлечение», возможно, имеющее серьезные цели. В любом случае это позволяет предположить, что розенкрейцерские манифесты содержат элемент фикции, хотя и весьма значительный.
Таким образом, в повести о Христиане Розенкрейце существует, по-видимому, смесь фактов и вымысла. Некоторые моменты, такие как описание обнаружения его захоронения, носят аллегорический характер. Даже имя «Христиан Розенкрейц» носит аллегорический оттенок — как в эзотерическом плане (роза в течение длительного времени являлась мистическим символом), так и в программном: на гербовом щите Лютера присутствовали роза и крест. Но основная история может содержать в себе зерно истины. В те дни существовали подобные искатели и адепты, и манифесты вполне могли в завуалированном виде раскрывать историю одного (или даже нескольких) из них. То же самое может быть сказано и об обществе, им основанном.
Укажем и на более глубокий подтекст всех этих слухов о братстве. В своей биографии Декарта Адриен Бэйе делает одно загадочное замечание. Говоря о предполагаемом присутствии розенкрейцеров во Франции, он пишет: «Они не могли сообщаться с людьми иначе, как посредством мысли, соединенной с волей, то есть способом, не воспринимаемым чувствами».
Метод соединения мысли с волей очень напоминает описание Декартом своих «размышлений». (В конце концов, что есть размышление какого бы то ни было рода, как не соединение мысли с волей?) Утверждение Бэйе — один из самых ранних случаев акцентирования темы, с этого времени все более отчетливо проявляющейся в гностической традиции: идеи о сокрытых от людей учителях, которые дают о себе знать ясновидческими путями.
Некоторые из тех, кто занимался изучением этого вопроса, считают, что розенкрейцерские манифесты не изображают общество, существующее на физическом уровне, а фигурально указывают на группу индивидуумов, действующих на более высоком уровне сознания. Эзотерик двадцатого века Пол Фостер Кейс замечает:
«Это братство не является организованным обществом наподобие франкмасонов. Человек не может вступить в него, подав соответствующее заявление, заплатив вступительный взнос и затем платя членские взносы и проходя через определенные церемониальные обряды. С розенкрейцерским орденом дело обстоит так же, как со старым определением города Бостона: это состояние сознания. Человек становится, розенкрейцером: он не вступает в общество розенкрейцеров…
Орден самими манифестами определяется как невидимая сущность. Он не выступает в корпоративной форме перед миром, поскольку по самой своей природе не может этого сделать. Тем не менее истинные розенкрейцеры знают друг друга. Их средства распознания друг друга не могут быть ни подделаны, ни выданы кому-то на сторону, поскольку эти признаки гораздо труднее воспроизвести, чем знаки и пароли обычных тайных обществ.
Не следует полагать, что, поскольку розенкрейцерский орден является невидимым, он состоит из бесплотных человеческих сознаний. И его члены — это не сверхлюди, населяющие область, достаточно неясно обозначаемую термином «высшие уровни». Орден невидим, поскольку он не имеет внешней организации. Он не состоит из невидимых сущностей. Его члены — это мужчины и женщины, воплощенные на земле в физические тела. Они невидимы для обычного глаза, поскольку мозг, находящийся за этими глазами, не может распознать знаки истинного розенкрейцера».
Эта последовательность мыслей должна привести к необычным заключениям. Мог ли Декарт, чье имя стало синонимичным линейному, рационалистическому подходу к реальности, быть вдохновлен некими сокрытыми сознаниями, чья рациональная природа существования никогда не может быть удостоверена? И могли ли дать ход научному предприятию те уровни сознания, которые сама эта наука склонна отрицать? Это был бы своеобразный поворот темы, но надо сказать, история являет множество иронических контрапунктов, не менее забавных по своей сути. И если скептики могут отмести эти идеи как сущую чепуху, к ним все же стоит присмотреться — хотя бы для того, чтобы увидеть, как практикующие эзотерику сами понимают их.
Каким бы громким ни был фурор вокруг розенкрейцерства, это лишь один из моментов свойственной данной эпохе повышенной увлеченности эзотерикой, в частности герметизмом, алхимией и каббалой, равно как и теологией в более привычных формах. Один из наиболее удивительных визионеров этой эпохи не имел никакого отношения к розенкрейцерским трактатам, — более того, он считал, что они написаны сумасшедшими.
Якоб Бёме родился в 1575 году в Герлице, городе, находящемся на территории нынешней юго-восточной Германии. Имея очень скромное происхождение, Якоб не обладал сколько-то значительной физической силой, чтобы заниматься изматывающими сельскохозяйственными работами, поэтому он стал сапожником. Он вел ничем не примечательную жизнь до того момента, пока однажды в 1600 году не обнаружил себя смотрящим на отраженный от оловянного блюда блеск света.
И одну четверть часа я увидел и узнал больше, чем я узнал бы за многие годы, проведенные в университете», — рассказывал он позднее.
Бёме потребовалось двенадцать лет, прежде чем он смог сформулировать некоторые из своих прозрений на бумаге. Первую книгу, под названием «Аврора», он закончил в 1612 году, но не собирался публиковать ее. К несчастью, экземпляр этой рукописи попал в руки Грегора Рихтера, лютеранского пастора Герница. Обвинив Бёме в еретичестве, Рихтер провел указ, который запрещал Якобу писать в течение пяти лет. Бёме даже оказался на некоторое время в тюрьме. Но в 1618 году он вновь начал писать и в течение следующих пяти лет написал все свои остальные книги, включая «Три принципа Божественной сущности», «Тройную жизнь человека» и «Путь ко Христу». Мистик умер в 1624 году, пережив свою немезиду, Рихтера, немногим более чем на шесть месяцев. Его последователи, многие из которых никогда не встречались с ним, наделяли его такими экстравагантными эпитетами, как «Божественный сапожник» и «PhilosophusTeutonicus» («Тевтонский философ»).
Что же так разгневало Рихтера? Как предполагает Артур Верслуис, исследователь эзотерических движений, это могло быть презрение Бёме к сугубо книжной учености, выступавшей в качестве заместителя живого опыта духа. Бёме утверждал: «Как в начале своего жизненного пути, так и на всем протяжении своего пребывания в этом мире, человек не сможет найти для себя более стоящего занятия, чем познание самого себя». Занятие такой позиции восстанавливало Бёме против внешних авторитетов, таких как Рихтер, для кого доктрины и буква Писания представали высшим законом.
Для Бёме этот наказ, заставляющий вспомнить древнюю заповедь Дельфийского оракула «познай самого себя», не ограничивается одним лишь обычным знанием внутреннего ландшафта. Бог, по словам Бёме, позволил человеку «проникнуть в сердце всего и распознать, какой сущностью, достоинством и свойством обладает сущее, будь оно явлено в живых тварях, земле, камнях, деревьях, травах, во всех подвижных и неподвижных вещах». Хотя Бёме не принадлежал к кругу, создававшему розенкрейцерские трактаты, его мысли часто перекликаются с идеями этого братства.
Очень часто в отношении работ этого мистика звучит высказывание, что они исключительно трудны для понимания. Отчасти это объясняется тем, что многие из имеющихся англоязычных текстов принадлежат перу жившего в семнадцатом веке последователя Бёме Джона Спарроу. Но в конечном счете их сложность, по-видимому, обусловлена огромностью задачи, стоявшей перед Бёме, — вместить свои мистические прозрения в небольшой и несовершенный аппарат человеческого языка.
Благодаря неоспоримой силе внутреннего видения Бёме смог приобрести образованных друзей, принадлежащих к влиятельным кругам (одному из которых пришлось задействовать все свои связи, чтобы мистик после своей смерти был похоронен по христианскому обряду). Ряд этих людей был сведущ в эзотерических традициях того времени, и Бёме, по-видимому, от них узнал по крайней мере некоторые из концепций и понятий, относящихся к каббале и алхимии. (Один его ученик, Бальтазар Вальтер, совершил путешествие на Восток в поисках «каббалы, магии и алхимии», подобно Христиану Розенкрейцу.) При всем этом мировидение Бёме остается сугубо индивидуальным, уникальным в своем роде. Оно побудило его создать теософию — эзотерическое учение, описывающее то, каким образом Бог проявляет себя. В отличие от общепринятой теологии, склонной ограничиваться интерпретацией и реинтерпретацией догм и доктрин, теософия выказывает гораздо большую дерзость. Она пытается отобразить мистическую анатомию тела Бога — ни более ни менее.
По Бёме, духовное видение начинается с желания божественного познать собственную природу. «Бёме без всяких колебаний утверждает, что Абсолют себя не знает, — пишет французский ученый Пьер Дегайе. — Таким образом, Бог открывается для самого себя в такой же степени, как и для верующих. Сокрытый Бог — это неизвестное божество, которое не знает себя. Это божество стремится стать узнанным не только со стороны — и для — своего творения, но также и для самого себя».
Божественное желает познать себя, но если божественное есть всеохватывающее начало, то что есть для него такого, чтобы стать познанным, и чем это предлежащее может быть познано? И в этом случае Бог должен сжать себя в нечто такое, что познает, и нечто такое, что познаваемо, или, если посмотреть под другим углом, должно явиться нечто, что желает, и нечто, что желаемо. Как выражает эту мысль Бёме на своем темном языке, «первое свойство — это желаемостность, подобная магниту, то есть сжатие воли; воля желает быть чем-то, и, однако, она не имеет ничего, из чего она могла бы сделать что-то для себя; и, таким образом, она приносит себя в свою собственную приемистость и сжимает себя в нечто, и это нечто есть не что иное, как магнетический голод, особая порывистость».