Чтение онлайн

В восемнадцатом веке стали во множестве появляться экзотического типа оккультисты, некоторые их имена до сих пор имеют резонансное звучание, — Калиостро, граф Сен-Жермен. Об этих людях, распространяющих вокруг себя ауру таинственности, мы знаем очень мало, а надежных сведений имеется в еще меньшем количестве; зачастую возникают сомнения даже относительно их подлинных имен. Это были чародеи-авантюристы, наследники магов эпохи Ренессанса, в отличие от тех жившие в более толерантный — или более освободившийся от иллюзий — век, который, так или иначе, мог предложить обладателю оккультных способностей радушный прием в среде пресыщенных аристократов.

Граф Сен-Жермен, по одной версии, был евреем-сефардом, родившимся в Португалии в 1710 году; по другой — трансильванский аристократ Ференц Рагоци. Его фигуру окружали дикие слухи: его возраст достиг нескольких сотен лет и питается он одним лишь эликсиром, который сам изобрел, а также является основателем масонства. Он умер в Германии в 1782 году, но несколько лет спустя его видели в Париже во время революции. И в наши дни в качестве «взошедшего на вершину мастера» он являет собой живой образ для приверженцев движения нью эйдж — некоторые из них утверждают, что общались с ним.

Итальянский авантюрист граф Калиостро, именовавший себя «Великим Коптом», по-видимому, имел имя Джузеппе Бальзамо. Он заявлял: «Обо мне написано много лжи и всяческих несусветнейших историй, но истина неизвестна никому». Естественно, он предпринял не много усилий, для того чтобы скорректировать информацию. По мнению большинства ученых, Калиостро родился на Сицилии в 1743 году в семье ювелира. Калиостро утверждал, что он знает секрет эликсира жизни, и ббльшую часть своих средств он заработал, продавая лекарства, произведенные на основе этого эликсира. Он также разработал египетский ритуал франкмасонства, который усиленно продвигал в 1770 и 1780 годы. (Согласно некоторым версиям биографии, Калиостро был посвящен в таинство этого ритуала графом Сен-Жерменом.) Подобно Джордано Бруно, Калиостро видел в возвращении к религии Древнего Египта кардинальное средство решения вопроса, связанного с сектами и расколами, ставшего к тому времени проблемой и для франкмасонства. Будучи вовлеченным (но избежавшим потом осуждения) в известный «инцидент с королевским ожерельем», имевший место в 1785 году, в ходе которого пара авантюристов обманула французского прелата при приобретении баснословно дорогого ожерелья, якобы предназначавшегося для Марии Антуанетты, Калиостро в дальнейшем так никогда и не удалось восстановить свою репутацию. В 1789 году он посетил Рим, предприняв донкихотскую попытку обратить внимание папы Пия VI к своей версии франкмасонства. Результат оказался иным — по решению суда инквизиции он вскоре оказался в тюрьме. Он умер там в 1795 году, став одной из последних жертв инквизиции.

Также следует упомянуть еще одну неординарную фигуру, менее претенциозную, но не менее таинственную, — Эммануэля Сведенборга (1688–1772), шведского философа и инженера, которому уже на шестом десятке лет начали являться удивительные по своей сложности и утонченности видения иных миров. Видения Сведенборга, оформленные в многословные, зачастую утяжеленные по своему слогу и стилю сочинения («Начала и концы в сухой латыни / Невесть зачем запечатлев поныне», — как писал о нем Хорхе Луис Борхес), давали представления об искусно проявленных сходствах — или «соответствиях» — между небесной и земной сферами.

Идеи Сведенборга питали художественный гений крупнейших поэтов и писателей, таких как Уильям Блейк, Оноре де Бальзак и Шарль Бодлер. Блейк, говоря об использовании сведенборгианских тем в своей поэзии и живописи, утверждал, что «работы этого визионера воистину достойны [sic] внимания художников и поэтов; они могут послужить основанием для великих пещей». (Позднее Блейк отвернется от своего учителя, о чем будет подробно сказано в главе 9.) На создание знаменитого сонета «Соответствия», в котором говорится о резонансах между невидимыми мирами и нашим земным, Бодлера вдохновили мысли Сведенборга; это стихотворение, в свою очередь, дало начало целому движению символизма в искусстве. В 1835 году Бальзак опубликовал исключительно любопытный «сведенборгианский» роман (как он сам определил его), названный «Серафита», — действие в нем разворачивается в отдаленнейших норвежских фьордах. В центре повествования — странное гермафродическое существо, «христианский Будда», именуемый Серафитом/Серафитой. Работы Сведенборга помогли убедить Бальзака в реальности духовного измерения. Говоря о «Серафите» в своем предисловии к «Человеческой комедии», написанном в 1842 году, Бальзак вспоминает о «мистиках, учениках святого Иоанна, и… тех великих мыслителях, которые утвердили духовный мир — сферу, где раскрываются взаимоотношения Бога и человека». Идеи Сведенборга проникли и в масонство, приведя к учреждению сведенборгианских степеней в некоторых ложах.

Может показаться удивительным то, что в эпоху Просвещения и сопутствующего ему времени, которую учебники изображают как время апогея рационализма и скептицизма, вдруг обозначился такой интенсивный интерес к эзотерике. Однако при ближайшем рассмотрении это оказывается не таким уж странным. В эпоху Просвещения интеллектуальные горизонты расширялись с беспрецедентной скоростью. Когда имеет место такая культурно-идейная экспансия, оказывается не так просто — или, может быть, желательно — проводить тонкие различия между «рациональным» и «иррациональным», мистическим и практическим. Аналогию мы можем усмотреть на примере Калифорнии последних пятидесяти лет. Калифорния в последнее время часто оказывается предметом насмешек ввиду своего сумасбродного мистицизма и восторженного интереса ко всему необычайному, но в этот же самый период она выдвигается как центр технологических инноваций как американского, так, возможно, и мирового масштаба. Вероятно, это не простое совпадение. Скорее, дело в том, что в определенное время и в определенных местах спонтанно начинает расти ощущение каких-то особых возможностей. И как раз ввиду распространения этого ощущения для духа времени оказывается не столь уж важным проведение произвольных разграничений; творческий ум обнаруживает непредвиденные связи, проявляющиеся в самых различных сферах, питающих друг друга и обменивающихся между собой информацией. Возможно, так обстояло дело и в период Просвещения. Так или иначе, все это может служить напоминанием о том, что отдельные измерения мысли, сбрасываемые со счетов как мечтательно-непрактичные, могут оказываться полезными, и практическое решение насущных задач оказывается немыслимым без них.

В 1772 году врач А. Эскью сделал любопытное приобретение в одном лондонском книжном магазине. Собиратель древних рукописей, он купил кодекс неизвестного происхождения, написанный на коптском языке, развившемся на основе древнеегипетского языка. Он попросил филолога К.Г. Войде изучить его. Войде дал ему заглавие «Пистис София» — так по-гречески звучит «Вера Премудрость» — и сделал для себя копию. После смерти Эскью его ближние продали манускрипт Британскому музею за десять фунтов стерлингов (в то время значительная сумма), где он находится и поныне.

«Пистис София», ранее неизвестное гностическое произведение, вероятно, относящееся к третьему веку нашей эры, содержит многословное описание того, как Пистис София утратила свое высокое положение на небесах, и ей пришлось возвращать его через покаяние. Очевидно, считалось, сам текст имеет магическую силу. В результате никто в древности не решился издать его. Скрибы, переписывавшие его, заносили все, что было перед их глазами, воспроизводя целые пассажи дословно. Но даже если не принимать это во внимание, текст все равно зачастую предстает скучным, монотонным, с бесконечными повторами.

При всем при этом легко понять, почему «Пистис София» не произвела большого впечатления, когда она впервые предстала перед исследователями. Войде не стал издавать имевшуюся у него копию, и текст был напечатан лишь в 1851 году — его сопровождал перевод на латынь, выполненный немецким филологом М.Г. Шварце. Лишь в 1896 году текст начал привлекать к себе внимание широких кругов научной общественности, когда британский ученый Дж. Р.С. Мид выполнил его перевод на английский.

Тем не менее именно приобретение, сделанное Эскью, обозначает поворотный пункт в истории гностицизма. Вплоть до этого момента наше повествование фокусировалось на его потомках, иногда по прямой, иногда по боковым линиям, как они проявляли себя на протяжении развития западной цивилизации. Но в девятнадцатом веке климат радикально изменился. Стали проявлять больший интерес к непосредственному изучению обнаруживавшихся гностических текстов, к попытке понять, что именно гностики сами говорили о себе.

Это смещение внимания и акцентировки в значительной степени обусловлено рождением критического подхода к Писанию, возникшего в период Просвещения в восемнадцатом веке. Образованная публика, уже испытывавшая отвращение к религиозной розни, раздиравшей Европу на протяжении предыдущих двухсот лет, начала терять веру в христианство и обратилась к более скептическому изучению его корней. Ученые стали подозревать, что Евангелия вполне могут содержать в себе не одну лишь «евангельскую истину», и начали пытаться извлекать мистические и легендарные элементы из этих книг. Когда стали практиковать этот подход, то обнаружили, что логично будет сделать следующий шаг — перейти к пристальному изучению других текстов, способных пролить свет на истоки христианства.

Этот процесс продолжается по сей день, и он все еще дает очень интересные результаты. Вопрос о корнях христианства до сих пор не забыт, не похоронен, и это позволяет предполагать, что никакого действительно удовлетворительного ответа не найдено. Документы эпохи зарождения христианства, которые могли бы пролить какой-то определенный свет на его истоки, были, вероятно, утрачены либо уничтожены. При всем пом обозначился значительный объем материалов, дающих основание полагать, что история христианства была не совсем такой, какой ее принято было видеть. «Пистис София» относится к числу самых ранних источников. Библиотека Наг-Хаммади, о которой я рассказывал в главе 1, — еще один, гораздо более значительный источник.