Чтение онлайн

Возьмем простой пример: Юнг проводит параллель между гностическим демиургом и «космогоническим шутом примитивных народов». Известный пример последнего рода — Локи, древнескандинавский бог-обманщик, чьи проделки в итоге приводят к концу времен — к сумеркам богов. По сути, Юнг говорит, что существует архетип, искажающий вещи, вносящий в мир деструкцию и несовершенство. Этот принцип существует в наших душах; мы реализуем его в наших жизнях, в ошибках, которые мы совершаем наполовину слепо, наполовину осознанно. Древние скандинавы персонифицировали его в фигуре Локи; гностики опознали его в фигуре демиурга — бога, создавшего тот уродливый мир, где мы обитаем, при всем том, что и бог, и его мир, возможно, существуют лишь в устройстве наших мозгов.

Юнга сильно критиковали теологи, в частности Мартин Бубер, обвинивший мыслителя в том, что тот сам является гностиком. Ответ Юнга в резюмированном виде изложен в постскриптуме к письму Виктору Уайту, англичанину-доминиканцу, с которым Юнг переписывался в течение многих лет. «Я пошлю Вам копию моего ответа Буберу, назвавшему меня гностиком. Он не понимает реальности психосферы». Этим своим заявлением Юнг дает понять, что он говорит исключительно о психологических истинах, нашедших свое выражение в мифах гностиков, равно как и во многих других источниках. В другом месте он пишет: «Архетипические темы бессознательного суть психогенный источник гностических идей, маниакальных идей (особенно имеющих параноидально-шизофренические формы), символьных конструкций в сновидениях и активного воображения в процессе психоаналитического излечения невроза».

Все это указывает на отказ Юнга связывать себя с верой в персонажей гностических мифов (или каких-то иных мифов). Он утверждает: «Именование моей «системы» «гностической» — это изобретение моих критиков из числа теологов». «Я не философ, а лишь эмпирик». Этот эмпиризм заключался в изучении порождаемой сферой «психэ» образов, явленных в религии и мифологии, а также в сновидениях его пациентов. Он не утверждал, что его открытия, касающиеся «психэ», обязательно ведут к неким теологическим или метафизическим истинам.

В любом случае такой была официальная позиция Юнга. Она гармонировала с его кантианской ориентацией, подразумевающей ту истину, что мы никогда не сможем узнать, каков есть мир в себе; мы можем лишь узнать, каким он представляется нам. С другой стороны, Юнг, случалось, касался и теологических проблем, самый известный случай такого рода — интервью, данное им в конце жизни. Когда его спросили, верит ли он в Бога, он ответил: «Мне не нужно верить. Я знаю». Отголосок доминирующей в гностическом наследии темы тут прослеживается весьма явно.

Юнг являлся глубоким и проницательным мыслителем; однако представленное им мировидение не снимает всех вопросов. Перейдя определенную черту, мы уже не готовы удовлетвориться одними лишь психологическими объяснениями. М ы хотим таких ответов, которые раскрывали бы нам самую суть вещей, а не просто объясняли, как работает сознание. Даже если подобное невозможно (на чем, по-видимому, настаивают Кант и Юнг), мы все еще продолжаем страстно желать этого.

Если продолжать следовать в данном направлении, то это заведет нас в дебри сложной и, возможно, неразрешимой философской дискуссии. Так или иначе, надо признать, что Юнг внес огромный вклад в изучение этих областей. Опознавая в эзотерических текстах и мифах психологическую истину, он дал возможность читателям открыть их для себя заново. Читателям уже не нужно было воспринимать их на буквальном или даже теологическом уровне прочтения, чтобы увидеть, что они имеют сообщить нечто важное современному сознанию. Юнг и его последователи, такие как знаменитый специалист в области сравнительной мифологии Джозеф Кэмпбелл, высветили мир мифов таким образом, каким он еще ни разу не представлялся на протяжении столетий.

Становление Юнга как ученого в значительной степени укладывается в традиционное академическое русло, и его влияние на интеллектуальный мейнстрим было гораздо более значительным, чем влияние Блаватской, но во многих отношениях он также остается маргинальной фигурой. При всей своей известности и влиятельности юнгианская психология обретается на границах области академической респектабельности; психоаналитики-юнгианцы получают аккредитацию не от университетов, а от Института К.Г. Юнга в Цюрихе или его филиалов. Таким образом, мы продолжаем задаваться вопросом: можно ли вообще говорить о том, что повторное открытие гностицизма в строго академическом контексте благоприятствовало возрождению гностицизма?

Ключевой фигурой в этом отношении явился Ханс Йонас, немецкий ученый, издавший в 1934 год фундаментальную работу «Gnosis und sp"atantiker Geist» («Гносис и дух поздней античности»). Позднейшая ее версия, изданная на английском под заголовком «Гностическая религия», до сих пор остается образцовым введением в предмет. Подобно Юнгу, Йонас дал возможность читателям двадцатого века посмотреть на гностиков свежим взглядом, но Йонас сделал это исходя из экзистенциалистской перспективы.

Слово экзистенциализм на страницах книги должно заставить глаза читателя покрыться пеленой. Говоря в двух словах, экзистенциализм в основе своей сводится к попытке разрешить трудный для понимания философский вопрос: какова разница между вещью в себе (ее сущностью, если использовать философскую терминологию) и вещью, как она явлена в мире (ее экзистенцией)? Философы-экзистенциалисты, такие как Жан-Поль Сартр, обычно утверждают, что вещи — включая и людей — не имеют фиксированной, детерминированной природы. Экзистенция предшествует сущности: мы кроим себя, по мере того как проходим свой путь. (Философы былых эпох, такие как Аристотель и Фома Аквинский, мыслили в противоположном направлении.)

Какой бы абстрактной эта идея ни была, она радикальна. Во-первых, если вышесказанное истинно, то это означает, что люди свободны: не представляя собой ничего в своей сердцевине, мы свободны делать из самих себя все, что угодно. Bo-вторых, если (как это предполагалось многими экзистенциалистами) не существует Бога, создавшего наши сущности, то мы в конечном счете пребываем каждый в одиночестве во вселенной, которая по своей сути абсурдна. Все это приводит к ставшему уже ходячим представлению об экзистенциализме (этим термином большинство людей склонны уже обозначать, скорее, некое настроение, нежели понятие) — сонмы европейских интеллектуалов, выпивающих одну задругой бессчетное число чашек эспрессо в наполненной густым дымом комнате и мрачно созерцающих уединенное, изолированное положение человека в отчужденном мире.

Гностики соглашались с тем, что мир, который мы видим перед собой, бессмыслен. Йонас определяет их взгляды следующим образом: «Кто бы ни создал этот мир, человек не обязан ни выказывать ему свою преданность, ни проявлять уважение к его работе… Мир… это продукт и даже воплощение негатива знания». Йонас также отмечал, что гностики использовали образы, заставляющие вспомнить Мартина Хайдеггера, философа-экзистенциалиста, в наибольшей степени оказавшего на него влияние. Хайдеггер говорит о Geworfenheit, или «заброшенности», подразумевающей тот факт, что мы оказываемся в мире, который не мы создали, и мы не знаем, как сюда попали. Йонас цитирует гностические тексты, имеющие схожее звучание, к примеру: «Вызволите нас из тьмы этого мира, в который мы были заброшены».

Но Йонас также видел, что между взглядами древних гностиков и современных экзистенциалистов пролегла радикальная трещина. Он цитирует знаменитое изречение Валентина: «Что делает нас свободными, так это знание того, кем мы были, чем мы стали; где мы находились, куда мы оказались заброшены; куда мы спешим, от чего мы оказались избавлены; что есть рождение и что есть воскресение». В поверхностном плане тут тоже наблюдается сходство: и гностики, и экзистенциалисты говорят о свободе. Но гностики говорят, что «при всей нашей вовлеченности во временной план мы имеем свои истоки в вечности и также в вечности имеем свою цель. Это помещает космический нигилизм гносиса на метафизическую подложку, которая совершенно отсутствует у его современного дубликата». Другими словами, для гностиков существует мир, находящийся за границами этой видимой сферы. К этому миру мы и принадлежим, и он дает нам возможность избавления. Экзистенциализм не предлагает никакой подобной надежды.

По утверждению Йонаса в конце «Гностической религии», экзистенциализм ведет к нигилизму, а делать шаг в этом направлении он сам не хочет. Он не хочет соглашаться с представлением о том, что существует неодолимая пропасть между вселенной и человеком, приговаривающая последнего к «изолированному индивидуальному существованию»; но он, однако, не хочет сделать шаг и в противоположном направлении, заключив, что человечество и вселенная (или природа) суть одно, что, по его словам, «уничтожит саму идею человека как человека». Он завершает свою книгу выражением туманной надежды, что между двумя этими крайностями может быть найдена некая срединная область. Однако, будучи интеллектуалом начала двадцатого века, Йонас не может решиться признать осмысленность попытки гностиков определить эту срединную область: речь идет об идее, подразумевающей наличие высшего измерения реальности, придающего смысл существованию.