Чтение онлайн

К счастью, Сунь Бин отказываться не стал. И когда их с Татьяной руки соприкоснулись, супруга вана-гегемона не выдержала и порывисто обняла своего спасителя и друга.

– Госпожа будет помнить нерадивого слугу даже в Садах Матушки Сиванму?
– прошептал чусец, осторожно, как маленькую птичку, гладя Таню по плечу.

– Где бы я ни была, я всегда буду помнить о тебе, дядюшка. Но ты должен пообещать, что проживешь долгую-предолгую жизнь, ни в чем себе не отказывая – ни в мясе, ни в вине. орошо? – спросила Тьян Ню.
– Только когда твои волосы станут белыми как снег, не раньше, ты позволишь себе стать уважаемым предком.

– Я очень постараюсь, моя госпожа...

– Как пашни родные теперь далеки, далеки. Стоим мы дозором над водами тихой реки...

Ветер приносил многоголосье из ханьского лагеря с настойчивостью шибко рьяного слуги. И не прогонишь его,и не накажешь, вот беда. пеcня-то с самого детства знакомая, пели её чуские воины на привалах с незапамятных времен, и почитали древней в пору, когда дед Сян Ян был хрупким юношей с оленьими oчами.

Гэ Юань застал своего государя сидящим наедине с не раскупоренным кувшином вина и едва слышно вторящим вслед за вражескими певунами:

– Мы думу одну, лишь одну бережем, бережем - в какую луну возвратимся в далекий наш дом... Хорошо поют ведь, душевно. И не повторяются.

Соратник гневно цыкнул сломанным зубом.

– Хоть бы постыдились, поганцы эдакие. Песня-то чуская. Может... того... обстрелять их?

– Не стоит тратить стрелы. Стало быть, много чусцев теперь на стороне Хань. Чу, поди, уже целиком под властью Лю Дзы.

В ханьском лагере,только уже с другой его стороны, затянули песню про верного боевого коня, заставив Сян Юна криво ухмыляться.

– Вот ведь! А эту я сам сложил в отрочестве.

Командир лучников еще раз покосился на пoлный кувшин и решительно уселся напротив.

– Теперь, когда Небесная госпожа благополучно вернулась, что станем делать? – спросил он.

– А что изменилось-то? Уговор наш остается в силе. Завтра на рассвете соберем лучших конников и попытаемся прорвать окружение в южном направлении. Получится или нет,то лишь одним Небесам ведомо, но попытаться надо.

– Но госпоа Тьян Ню...
– начал было Гэ Юань, но Сян-ван его перебил.

– что она? Этот черноголовый ван пожаловал мне подарок: дал напоследок попрощаться с женой, увидеть её еще один раз. Спасибо ему за это. Тьян Ню останется в лагере вместе с сестрой, и завтра их заберет Лю Дзы – целых и невредимых.

– Но как же...

– Вот так!
– Сян Юн хлопнул ладонью по столешнице. – Мне суждено умереть, но уверен,тех, кто сдастся, Хань-ван великодушно помилует.

Он с нежностью провел ладонью по глиняному боку заветного кувшина.

– прямо сейчас я пойду в шатер к свояченице и буду пить вино с женой, - бесшабашно хохoтнул Сян Юн.
– Эй, Ли Лунь, засранец мелкий! Где тебя носит? Тащи от кухаря чего-нибудь вкусненького! Всё, что сыщется в закромах, все тащи!

И гибко, точнo и вправду водил родство с тиграми, потянулся, сладко хрустнув суставами.

– Гибок стан любимой, строен он, шел её волос полощет дикий ветер, без неё не жить мне на земле, нет такой второй на белом свете...
– в полный голос пропел чуский князь. – ватит маяться, всё уже Небесами исчислено и определено.

Он закутался в плащ и решительно шагнул в объятия бури, едва лишь продрогший до костей ординарец доложил, что угощение для небесных дев готово.

– А куда Мин Хе делся?

– Убежал, куда ж еще, – обиженно фыркнул Ли Лунь. – От государева гнева – самое оно, бежать без оглядки.

– х, какая жалость!
– всплеснула руами небесная дева.
– Неужели натворил чего?

И пока в палатку не явился Сян-ван, юноша просветил госпожу относительно проступков бывшего ординарца. И Люй-ванхоу призвал в свидетельницы, чтобы супруга господина не решила, будто завистливый новичок наговаривает на «милого-славнoго Мин Хе».

– И кабы не смылся ваш любимец куда подальше, то его голова до сих пор перед входом в палатку торчала бы, на копье насаженная.

– Угу, - подтвердила хулидзын, брезгливо сморщив нoс. – И воняло бы мне тухлятиной ещё больше.

Ли Лунь успел отметить, что в шатре у Люй-ванхоу было натоплено, но при этом не душно. Госпожа Тьян Ню позаботилась о сестре со знанием дела, дав той и воздухом свежим подышать,и ноги размять. Теперь вот пришло время перекусить. И не каких-то деликатесов невиданных, а простой свежей еды,так полезной для женщин в положении. Свояченица Сян-вана прямо на глазах оживала и розовела щечками. Говорят же, что родной человек лечит лучше самого дорогого снадобья. То же самое можно было сказать и про Сян-вана. На него Посланница Шан-ди подействовала прямо-таки чудодейственно. Может быть, не к ночи помянутый Мин Хе видел господина в подобном расположении духа и не раз, а вот новому ординарцу открылась картина невиданная: ван-гегемон, смиренно склонившийся перед женщиной своего злейшего врага.

– Прости меня, сестрица Лю Си, за то, что вынудил страдать в неволе, - молвил Сян Юн и коснулся лбом края одеяний хулидзын.
– Если не в сердце прости,то хоть на словах. Очень надо, клянусь.

– Пустое, - легкомысленно отмахнулась небесная лиса.
– Выпей лучше за мое и твоего будущего племянника здоровье, братец Юн. Зря, что ли,такую бутыль притащил?

И тот, конечно, выпил. Сначала одну чарку, потом другую, а там и до третьей очередь дошла. С каждым глотком он подбирался все ближе и ближе к cупруге, чтобы в конце концов оказаться совсем рядом, заграбастать одной рукой её маленькую белую, как нефрит, ладонь, а второй - обхватить стан и ткнуться носом в ямку над лючицей. И замереть недвижимо, что твой кот, протиснувшийся в самый теплый уголoк кровати.

Ли Луню отчегo-то показалось, что время остановилось. Госпожа Тьян Ню, та глаза прикрыла вспухшими внезапно веками, её сестрица, напротив, глядела на эту сцену со странным выражением на лице, будто хотела запомнить навеки каждую деталь. За несолькими слоями войлока и кожи стен палатки вдруг завыл страшным нездешним голосом ветер. Точно голодный волк.

– Налей-ка ещё по чарочке, маленький братец, – распорядилась вдруг Люй-ванхоу.
– Да-да, пошевеливайся. И принеси мне во-о-т то теплое одеяло! Нет, не желтое! Красное!

Пока ординарец воевал с разномастными тяжелыми одеялами, небесная лисица передумала укрываться, а Сян-ван выпил вино и развеселился.

– Я сейчас песню придумал, – заявил он жене. – Для тебя, моя прекрасная Тьян Ню.

Когда дело касалось песен, государь мгновенно трезвел, даже если только что лежал почти бездыханный.

– Силою своей я сдвину горы,

волею раздвину небеса.

Только что же делать,

если через поле

в грудь мою

уже летит стрела?