Чтение онлайн

Чуть не сломав голову о прах у своих ног, бледнолицый представился: "Я - рав Мешулаш Бермуда. Твой командир блока. Встать!"

О боги! Не могут быть у приличного еврейского священника плечи хоккеиста. Реб Мешулаш Бермуда поднимает меня, как тампон неряхи в расцвете сил, и уносит к себе в исповедальню, по-хамски не предложив даже стул. Мудрый ребе волокет меня прямо к ватерклозету, потому что у меня уже есть стул и течет кипятком по ляжкам.

– Ребе!
– взываю к начальнику из глубин отхожего места.
– Я в Талмуде круглый дундук. Я вам испорчу стадо! Мой папа откармливал свиней и бегал на бану по карманам. Я выжил благодаря наебкам сограждан в босяцкий шмен. Отпусти меня, начальник, на штрафняк!

– А куда мы денем "лау" и статью "террор"?

– Это была баллистическая ошибка, ребе! Я осознал. Будь проклят Циолковский - пахан ракетоблудия! Склоните ухо к моей маленькой просьбе, и у вас начнется жизнь обеспеченного человека. Поверьте на честное слово. У меня в изгнании был друг, который с моей наколкой приперся в Москве в Политбюро в одном чапане и на рваном рубле выкатал у них Каракалпакию. Я вас научу, ребе.

Увы, англосакс на мои просьбы положил.

Реб Мешулаш Бермуда раскрывает священную книгу где-то в первой трети общего объема и, прицелившись глазами архангела, ставит вопрос ребром: "Смерть!
– чуть громче, чем принято произносить это слово, рявкнул Бермуда.
– Как ты это себе представляешь, дундук?!"

– Я не мокрушник, ребе. У меня нет окончательного мнения. На киче полно душегубов первой череды. Обратитесь к авторитетным источникам.

– Смерть - в ее галахическом понимании, дундук! В трактовках мудрецов Иудеи и Негева!

Бермуда принуждает меня сесть рядом и тычет в арамейские буквы пальцем такой гойской величины, каким дикие скифы объезжали жеребцов мамонта, пощекотав простату.

И Бермуда гонял меня, как мальчишку на побегушках, из дома Шамая в дом Гилеля и обратно, пока, все в репьях больного самолюбия, у меня не стали засекаться задние ноги.

Смерть в доме Шамая считалась пост-мортум, если мэнч сначала обмер, а только потом умер. А в доме Гилеля смеялись над домом Шамая, утверждая, что действительно умер тот мэнч, что сначала замер, а уж потом помер!

Кора головного мозга покрылась солью и поташем Дохлого моря, проваливался чердак в доме Шамая, и ехала крыша в доме Гилеля!

Я называл рава Бермуду "равбариах" и раскручивался на новый срок.

В сумерках подсознания всплывали цифровые значения арамейской вязи и гематрические суммы скакали, как блохи в наших головах.

Синайские комбины!

Бермуда впаривал заказ из трех первых - по краям, две последних, первый номер, а я хотел швырнуть вены, только уже не на руке, а тоталос!

Ведь по Галахе я давно эзотерический дуб, то есть крякнул рикошетом с древа добра и зла и каменею косоголовым идолом на острове Пасхи в качестве еврейского примата. Впрочем, и Бермуда вывихнул мозги в тщетных поисках священной цифры Девять. Потерянное время. Время, скрученное арматурой. Однако.

Катали с Бермудой по мелочи в шмен. Уболтал я ребе дать стольник баксов в рост, пообещав раскрыть тайну Девятки. Периодически мы играли на шекели, грузинские стерлинги из типографий Ашдода, эфиопские бабки на натуральном меху и на сухой паек надзирателей-друзов.

Бермуда тащил все.

Я тянул кота за яйца с секретом фатального Числа, а ребе в припадках новообращенца лазал на вышки цугундера шпилить с "попками" на боеприпасы.

Началась повальная эпидемия шмена. Катали все. Даже те, кто остался в чем мать родила. Под загробную жизнь.

Теперь я целыми днями жрал любительскую колбасу с зеленым лучком и белый хлеб из пекарни "Анджел", ни на минуту не забывая, что это не я хаваю, а дал Бермуде покормить меня.

Бермуда забросил службу и в прикиде ментовского священника шерстил англоязычников на травелз-чеки в аэропорту патлатого Давида.

Перед наступлением праздника Пурим у моего ребе засвербил тухес. Он возомнил, что может потрясти соединенные в шоблу Штаты.

– Можно катать на пределе Восьмерки, ребеню, и не подорвать здоровьичко. Но с Девяткой спокойнее.

– Ты сказал, что угадаешь Девятку на купюре, еще не вышедшей с монетного двора?

– Запросто.

– Что ты хочешь?

– Отнеси меня к Моне в десятую камеру "Хилтона" и поделись наличными на зеленый лучок.

– Как угадать Девятку, кровопиец?

– Как угадать Девятку, Мишенька?
– подлизывается Туля и трясет опешивший член, как древо Познания.

Нутром чую, что мне не устоять, и совершаю первую ошибку.

Доверяю женщине опасное оружие.

Тулинька "задумалась".

МАШКАНТУТКА

Второй год любви мы прожили в Населенном пункте. (Я еще доберусь до тебя, сучье становище.) По улице Леви Эпштейн, 20/17. Прямо над банком машкант! Четвертый этаж.

Лежим мы, значит, с Тулинькой, счастливые после близости, и курим анашу. Тулинька уже открыла частный бизнес. Индпошив козырной одежды и шила гладью. Я - уже вольняшка с пометкой не покидать пределы сионизма навеки и с арестованной зарплатой за алименты. Туземная курва по имени Орли перекрыла мне кислород.

Лежим мы, значит, с Тулинькой, счастливые после близости, и подкуриваем.

– Бородушка у тебя, конечно, как море, - шепчет любимица, и я ей почему-то верю.
– Но до каких пор я буду просто подстилкой?

Умом постигаю, что Тулинька "подсохла", а из прошлой главы "задумалась" смотреть на реальную жизнь легкомысленно. Да и что тут понимать! Время половых сатисфакций.

Я спускался по Эйлатскому перевалу к развилке, на которой во времена оные торчал твердым шанкром Содом, вставив спички между верхними и нижними веками, чтоб не захлопнулись трисы после близости, а Туля валялась в коме на заднем диване кабины.

Библейское утро вставало над Аравой в прозрачной синеве, когда солнце уже светит, но не шмалит, и бордовые быки Эдемских гор бегут из иорданского плена на родину...

Четырнадцатый километр... Стенка смерти... Ебаный бугор... Я пристроил порожний комплект ДАФа в жопу ООНовского бензовоза и совсем было закунял с недосыпу, как вдруг бензовоз стал отрываться. Завихлял по осевой и пошел в пике запредельной скорости, когда рикошет о скалу исключен. Однозначно.

Только успел промолвить: "Да куда ж тебя, хуй несет, кучер!" - как белая кишка сорокатонника врезалась, прошибив песчаный бруствер, взмыла винтом, ободрав кромку неба, и шмякнулась навзничь.

Ох! Я не расист, господа, но я ненавижу акробатику бледнолицых негров, не умеющих держать кал, как маленькие, и чуть не спалившие мне Содом и Гоморру.

Бедная Туля. Что хорошего она от меня видит?

Вот этих черножопых?

Минеты на полном скаку в кабине автовоза?

Взбитые сливки киббуца Йотватта и стерильную прохладу уборной, где мы с Тулинькой дремали на разных стульчаках, остужая гениталии.

А выходные?

Тягучая маета в ресторане "Аленушка" и пьяные обрывки приблатненных блюзов. Твое худенькое тело диффузирует в мое сросшейся половинкой, и твои глаза тонут в озерах разлук, и припухшие губы по-детски дрожат. Тулинька с родинкой на попке, и горький дым костров мертвых скифов...