Чтение онлайн

Отходим к стене, к лавочке.

Он: В изоляторе, помнишь?

Я: Говори, Сильвер.

Он: Там слова, как в ваших молитвах... Там, понимаешь, все - класс... (тридцатилетний парень из Калифорнии, нитроглицериновых кровей, и вот стоит, и мнет жопу, и не находит слов.)

Я: Говори, братка.

Он: Там парень отмерил отмеренное и написал письмо. Там так: Если я тебе еще нужен, если ты ждешь меня - повесь на клене у заправочной станции желтую ленту. Автобус тормозит у заправки, и парень боится глаза поднять. Короче, у него ломки. Криза-ахус-шармута! Ты понимаешь?

Я: Говори, Сильвер. Я понимаю. Бахурчик влетел в паранойю.

Он: Правильно.

Я: А клен спилили!

Он: Н-на! (показывает из кулака средний палец и светлеет лицом) Весь в желтых лентах стоял!

Я: Это песня про тебя, Сильвер.

Серые зрачки американца подергивает ледком.

Он: Не надо врать, Мойше.

Я: Вот увидишь.

Он: Наркоману клены до сраки. И бабы тоже. Наркоману снится кок, и только. Пусть уж это будет про тебя.

Я: И поэтому ты не пульнул мне кок, когда я хуел от голода?

– Иди, - сказал Сильвер.
– Иди и забудь решетки. Но если вернешься, если все окажется не так...

– Лау!
– кричит выводной Фарадж заячьей губой.
– Кончай сопли пускать. Начальник тюрьмы вызывает.

Я: Прощай, Сильвер.

Он: Прощай.

Я иду впереди выводного, и дверные замки выщелкивают невероятное!

Я выхожу за забор.

Ты еще со мной, читатель? Я выхожу за забор!

Заминка на проходной. Власть ведет последний расчет.

Рыло поколения, как морда пса. Это мой род! И эти ухмылки... Прости, Господи!

Я выхожу за забор.

У желтой "Мини-Субару" стоит моя женщина, не пропустившая ни одного свидания. Это ей считается. От Б-га счет. Копна черных волос покрыта желтой шляпкой. Так должна выглядеть жена заключенного. Скромно и достойно. Просто глаз не могу отодрать... от телефона-автомата!!!

Стоит переговорное устройство с внешним миром и на хуй никому не нужно!!! Бомбоньера!

Нет кучи зеков, надзирателя с дубиной из белой пластмассы, драк до хрипа смертного и газометов.

Вот она - свобода в первозданье своем.

– Что с тобой, Мойшеле?

– Не знаю.

– Не оборачивайся, - просит.
– Не делай этого.

Мы едем по городу Рамле в сторону Луда, города-полукровки на святой земле, через Петах-Тикву и дальше от перекрестка Сегула в Раматаим. Там дом моей жены. Да.

Ты еще со мной, читатель? Ты уже думаешь: ладно, так и быть. Дочитаю. Придурок! Это не ты читаешь. Это я дал тебе почитать.

И не нервничай. Вспомни, как лечат в Вав-штаим шибко нервных, и не забывай.

Я смотрел на мир за решеткой от ареста, пересылки и двух тюрем. У меня был ничтожный срок. Благословен Господь!

Я жил и дышал, и плакал во сне, и пытался, только пытался удержаться от скотоподобия в среде семитского племени.

Моей заслуги в том, что я выжил, нет.

Меня окружало восхитительное блядво!!! От конвоя - до соседа.

Но были Евреи!

Мудак в своем гойском мудачестве Гамлет. Прессует просвещенный мир кумовским вопросом: быть или не быть!

Что с него взять? Мудак! Все там будем...

Мир переполнен читателями. Летают себе из пизды в могилу в гордыне своей да в чемпионах по мордобою. Шваль.

– Алло, - скажешь, - куда ты едешь? Натяни ручник!!!

А я отвечу:

– Ладно... Спустим это дело на тормозах.

Но окажись ты один в штрафном блоке Вав-штаим на мокром матраце под неостекленным окном, и косой дождь хлещет в камеру...

ХУДОЖНИК

Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст, как струпья, положил.

О.М.

Цви - художник-монументалист. Это он размалевал крепостные стены Аялонского централа. Любуйтесь, сограждане, с внешней стороны на веки вечные.

Он родился в сытой семье. Получил образование в Бецалеле. И ему не надо было рвать пупок, чтобы пробздеться в Париже. Жирные деляги любят цеплять на стены кибиток всякую мерзость. Однажды очень, ОЧЕНЬ богатый еврей заказал ему портрет сынишки.

Богатые... да потому они и богатые, что отвязанные. А во Второзаконии сказано: в тот же день отдай за труд человеку. До вечера! И скажи спасибо, что не раскулачили.

Итак, художник начал писать за гонорар под честное слово.

"Он понял масла густоту, его запекшееся лето, лиловым мозгом разогрето, расширенное в духоту".

Пахал, как ебанный в рот, простите за выражение, а в итоге его, как у них принято, кинули.

"Мейле", - сказал художник. Собрал палитру, мольберт, эскизы, пожитки, киднепинг и... уехал позировать рептилиям в Хамат-Гадер.

Эта история не для слабонервных.

Жирный рюхнулся на попятную. К гонорару липли нули в поминутной прогрессии. Опричники встали на уши. Избранный народ опустил гриву: "Спиздили ребенка в Палестине". Как в какой-то сраной Европе! Как в Чикаго, простите за выражение. А мальчик лежал в багажнике автомобиля "додж-дарт" и все слышал. По радио.

Со стыда за своих родителей, за падло, что они сотворили, пацану стало плохо. Он был еще совсем маленький и не понимал, что сын за отца не отвечает. Короче, он взял и помер.

Это статистика.

Трагедия разыгралась, когда менты попутали живописца. "Целый взвод его бил... Аж два раза устал... " Но это не все. Бойцы возвращались. Он лизал им ботинки и смеялся! Умора просто, до чего смешно.

Зря пугают ТЕМ светом. Из блока "хей" - блока психически неуравновешенных избранников доктора Сильфана - это оттуда спускают на ТОТ свет директивы. С целью ужесточения режима.

Когда в башке портретиста затишье, его выводят в промзону.

Цви - добродушный корректный еврей с умными глазами отстранения. Пожизненный срок - он ведь вялотекущий...

– Ай, Цви!

– Ай, Моше! Когда выгоняют?

– Двенадцатого июля.

– О'кей! Я успею сделать клаф. Будет висеть на двери твоего дома.

– У меня нет дома, Цви.

– Тогда у тебя будет просто клаф.

– На могиле, Цви, на могиле.

– Не говори так.

– Цви...

– Да.

– Там у вас Илан Гудман...