Чтение онлайн

Стою и недоумеваю.

Тут ко мне подходит неизвестный Бен-Ами с мальбориной на губе и на ухе, а в "чердачке" нагрудного кармана их целая россыпь, и принимается шантажировать меня за сигарету.

– Ответь мне, бахурчик!
– говорит.
– Почему ты молчишь и не отвечаешь?

Ну, в натуре, думаю, что может быть такое, чего в природе быть не должно, но есть? Вроде бы Бен-Ами, но из черепа радар цветет синими пестиками Чака-лака.

Мистика, думаю, и бред Айзика Азимова. Остановилось солнце над Тель-Мондом, а луна над тюрьмой Аялон в долине дарвинизма!!!

Но Фарадж не дает нам шанса скрестить лясы. Из-за заячьей губы такие вульгарные слова вылетели, что я покраснел и потупился. Хам!

Так и не поговорил я с мистическим зеком. Разошлись, унесенные ветром, и слава Б-гу. Какая мистика может быть в наше время? Окромя домашнего ареста? Йосенька Абрамович утверждает, что в его время мистика была повсеместно. "Хуй без ног, а стоял!!! А теперь только фуфель и суета!"

В таком смятении души меня вводят в лабораторию госпожи Барехов и плотно закрывают дверь.

– Ох, и нудник ты, Винокур! Ох, и нудник!!!
– бросается мне на шею волкодавка.
– И жена твоя нудница! Прям скоты!!! Вам мало, что свадьбу в Тель-Монде отгрохали за счет Шабаса? Вам этого мало?! Теперь вам приспичило личное свиданье! Ты сядь, сядь. Я хочу знать, почему я должна дать личное свидание преступнику?!

Под дышлом закона забыл занавеситься Йоськиным платочком обоссанным и теперь вынужден, лох, вести диалог с открытым забралом.

– Госпожа референтша!
– говорю.
– Разве можно ставить вопрос торчком на такую интимную тему? Тебе ли не знать, что узник в Сионе приравнивается к матросу, уходящему в плаванье дальнее! Позволь, - говорю, - сбегать в Вав-штаим и все обосновать по-науч... уч... уч...

Дыхание тунисайки вязнет в моей бороде, как туман в болоте... и - чу... чу!... Чу, бля, начали порхать и гнездиться вальдшнепы...

... между Сциллой и Кусохтак... грот-мачту в чистой воде реет Санта-Мария красавец-корвет... лишь молодой гусар... в Потьме... четыреста суток шизо в одном бюстгальтере... коленопреклонен... ный и даже зубы есть у него... причастный к тайнам, плакал ребенок... пивень ты, пивень... решетки из золота - это только решетки... ребенок затих и расставил ноги... тут его Анатоль и помиловал, аккуратно, чтоб не забрызгаться...

– Никуда не отлучайся!!!
– вскрикнула референтша и шуганула мне "гонки". К моим заботам только побегушника не хватает. А ну, бухти по памяти! У меня еще заплетается язык и вместо "референтша" я боюсь ненароком сказать "пидорша", но я овладеваю собой во имя любви.

– В первых главах священной книги Нида говорится о правилах приличия в еврейской постели. Так сказать - наука о введении, и это мы опустим.

– Ничего не опускать!
– нервничает референтша.

– Не будем, так не будем. Воля твоя.
– Я - невольник.

И вот я сижу и проповедую тупице, что смертью умрет каждый, кто выплеснет шлихту всуе.

– Ха-ха-ха-ха-хуй!
– залилась референтша.
– Был прецедент в Шабасе?

– А как же!
– отвечаю.
– Онан! Первый зек.

– Дальше!

– И если еврей бросит на женщину вагинальный взгляд, то у них родятся чада со свирепыми ряшками! Раз!

А если еврейская женщина спуталась с начальством в неурочные дни, то у нее выпадут волосы и матка, и чресла, и истребится имя ее в народе, и это мерзость для Господа!!! Два!

Вижу, тунисайка влетела в паранойю и вспотела. Почти не дышит - так ее мудохают сомнения.

– И расплата за грех - скилла!!! Три!

Референтша бледнула лицом и не смотрит в глаза. Все, думаю. Моя! Теперь только не перепрессовать!

– Вот вы приводите всякую шушеру по собственному желанию и с корыстными целями на зону, а за флажки не пускаете. Посмотрели бы, как несчастные невольники мучатся и портят зрение, когда ночи напролет иголками из отходов формайки в поганом свете прожекторов шьют шлепанцы-снегоступы из чего попало, только бы не оскользнуться в душевой на шлихте и не поломать себе ноги и становый хребет!

Здесь не Гулаг, госпожа Барехов. На аэросанях далеко не поскачешь! Не надо говорить и отвечать, госпожа Барехов. Ибо я тебе отвечу.

Вот ты, гордая женщина из Магриба! Офицер. Мать. Как может польская банда из Высшего суда справедливости держать весь срок в категории "Алеф" репатрианта из-за подержанной ракеты? А?

Да они забыли и помнить не хотят, сенильные пердюки, что сделал нам Амалек, когда мы вышли из Египта! Мы шлялись сорок лет и не поспевали хоронить друг друга, а блядюшки из Газы жрали жирный фалафель у нас на глазах и заголяли ляжки!

Кто прессовал Мойшу Рабейну и пошел на соглашение?! Мы? Нет, госпожа референтша. Это сделали румыны! Племя смычка и отмычки!!! Храм сожгли мамалыжники в беспричинной ненависти!!!

Тунисайка зарыдала.

– Скажи еще что-нибудь!
– умоляет бедная женщина.
– Твои слова слаще баклавы! Говори, и я все для тебя сделаю.

– Когда супругу запустишь?

Референтша задумалась и шмаркнула в подол казенной юбки.

– В ночь с двадцатого на двадцать первое февраля. С шести вечера до шести утра. Готовься.

– Бехаят раббак, Мизи. Ведь с любовью не шутят!

– Слово офицера.

Я встаю, вытягиваюсь во фрунт и оговариваю детали.

– Мизи, - говорю, - там за стенкой Иван Воскрес. Это супругу не смутит? Дирбаллак!

– Не надо бояться, хабуб, - провожает меня референтша к двери. Иван на цепи. Демьянюк уже не буянит.

... И вот я пишу жене письмо. На древнееврейском языке. Консультацию получаю у Йосеньки. Ивритских ласковых слов в моем багаже нет. Благо, читать и писать научили в Тель-Монде.

"Им итен бен адам коль хон бейто бе ахава буз ябузу ло!" - вылавливает Молоток лакомые кусочки из Песни Песней.

– Ой, какой ты эйзл!
– стонет.
– У-ю, ю-ю, ю!!! Хэй на конце пишут. Хэй! Дубина. Тыщу раз тебе повторять?

– Да хоть с ять на конце пиши, - огрызаюсь, - цензура не пропустит. Меламед, - говорю, - а огурчик мелафефоном проклинаете! Бабу сладкую яфефефефией! Дикари!

– Несчастная женщина страшной судьбы!
– причитает Молоток.
– Ходит на свидания к фараону. Безумная.