Чтение онлайн

— Знают за что? — Китнисс развернулась к девушке уже полностью. — За то, что вас с детства готовили убивать?

Это слово — убивать — упало тяжело. Пит увидел, как парень из четвёртого — широкоплечий, с крепкой шеей и тяжёлым взглядом, до этого молча стоявший чуть позади, шагнул вперёд.

— Следи за языком, — сказал он низко, делая шаг вперёд. — Ты здесь не в лесу.

— А ты не на корабле, — ответила Китнисс. — И здесь никто не обязан терпеть—

— Хватит, — перебил он, и в этом «хватит» не было просьбы.

Он подошёл слишком близко. Пит отметил это мгновенно — расстояние, угол корпуса, напряжение в плечах. Это уже не был спор. Это была проверка: кто отступит первым.

— Отойди, — сказал Пит, встраиваясь между ними ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе, но перекрыть прямую линию. — Сейчас.

Парень усмехнулся, и эта усмешка была короткой и злой.

— Ты кто такой, чтобы—

Он двинулся резко, почти рывком, в сторону Китнисс — и этого оказалось достаточно.

Пит перехватил его руку на середине движения, вложив в захват не силу, а направление. Он провернул запястье, шагнул внутрь дистанции, и в следующий миг парень потерял равновесие, столкнувшись с собственной инерцией. Пит не бил — он вел, переводя каждую попытку сопротивления в ещё более невыгодное положение. Локоть — вверх, плечо — вперёд, корпус — вниз. Через пару секунд парень оказался на коленях, с рукой, заведённой за спину так, что дыхание сбилось, а злость сменилась болью.

— Прекрати! — закричала девушка из Четвёртого, подбегая ближе. — Ты что, с ума сошёл?!

— Назад, — спокойно сказал Пит, даже не глядя на неё. — Если подойдёшь — ему станет хуже.

Это сработало. Она остановилась, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Вокруг уже собиралось внимание — не шумное, но плотное. Миротворцы двигались быстро, шаги отдавались эхом по залу.

— Немедленно отпусти его! — рявкнул один из них, приближаясь.

Пит не спорил. Он дождался, пока они заняли позиции, пока контроль над ситуацией стал очевидным для всех, и только после этого медленно ослабил захват, аккуратно отпуская руку, позволяя парню отпрянуть и подняться под присмотром миротворцев. Ни резких движений, ни демонстративных жестов — просто завершение действия. Он выпрямился, сделал шаг назад и только тогда повернулся к Китнисс. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых было сразу всё — напряжение, адреналин и немой вопрос.

Пит выпрямился и сделал шаг назад, словно ставя точку. Он посмотрел на Китнисс — она была бледной, злой и абсолютно собранной.

— Всё, — сказал он тихо. — Мы здесь закончили.

Она кивнула, всё ещё напряжённая, и Пит краем глаза отметил, как наверху снова зашевелились силуэты за стеклом. Конфликт закончился так же быстро, как начался. Но Пит знал: для тех, кто наблюдал сверху и снизу, он только что сказал куда больше, чем любыми словами.

К вечеру в номере стало тихо так, как бывает только в чужих, слишком просторных помещениях, где мягкие ковры глушат шаги, а свет намеренно тёплый и ровный, будто старается убаюкать. Пит сидел у окна, спиной к городу, который за стеклом переливался огнями, и смотрел не на Капитолий, а в отражение — в собственный силуэт, непривычно прямой, собранный, будто он всё ещё находился на тренировочной площадке и просто сделал паузу.

Когда в дверь постучали, он понял, кто это, ещё до того, как открыл.

Китнисс стояла на пороге, с растрёпанными волосами, без привычной защитной собранности. Она выглядела так, будто долго ходила кругами, прежде чем решиться. Глаза — слишком живые, слишком тревожные.

— Можно? — спросила она, хотя уже сделала шаг внутрь.

— Конечно, — ответил Пит и отступил в сторону.

Она прошла в номер, огляделась, будто ища, за что зацепиться взглядом, и остановилась посреди комнаты. Несколько секунд они молчали. Это было не неловкое молчание — скорее, тяжёлое, наполненное словами, которые не хотят выходить первыми.

— Я… — Китнисс наконец заговорила, но тут же запнулась и раздражённо выдохнула. — Я помню другого тебя, Пит.

Он кивнул. Медленно. Потому что спорить с этим было бессмысленно.

— Мы не были близки, — продолжила она, глядя куда-то мимо него, — но ты всегда был… тихим. Мягким. Ты улыбался, даже когда было тяжело. А сегодня… — она подняла на него взгляд, — сегодня ты выглядел так, будто всегда знал, что делать. Будто тебе это… привычно.

Пит почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, что этот разговор будет. Знал, что он неизбежен. И всё равно не был готов к тому, насколько прямо она это скажет.

— Я не могу объяснить это так, чтобы ты поверила, — честно сказал он после паузы. — И если начну, это будет звучать как ложь или безумие.

Китнисс нахмурилась.

— Тогда скажи хоть что-нибудь, — тихо сказала она. — Потому что мне страшно.

Он подошёл ближе, но не слишком, оставляя между ними пространство. Потом мягко, почти незаметно сменил направление разговора — так, как умел делать это всегда, ещё до всех изменений.

— Ты помнишь хлеб? — спросил он вдруг.

Она моргнула, явно не ожидая этого.

— Что?

— Хлеб, — повторил он. — Из пекарни. В тот год, когда у тебя всё было совсем плохо.

Китнисс замерла. Потом медленно опустилась на край кресла.

— Помню, — сказала она тише. — Я думала… думала, что это просто неудачная партия.

Пит слабо усмехнулся.

— Я делал их такими специально. Сжигал сверху почти до угля, но следил, чтобы внутри они оставались целыми. Тогда мне разрешали их выбрасывать — мол, испорчены. Меня ругали за это. Орали. Иногда наказывали.

Он пожал плечами.

— Но ты ела. Значит, оно того стоило.

Китнисс смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них медленно, почти болезненно проступало понимание.

— Это был ты… — прошептала она. — Всегда ты.

— Я никогда не был только тем, кем казался, — сказал Пит спокойно. — Просто раньше мне не приходилось это показывать.

Она долго молчала, потом вытерла ладонью глаза — сердито, почти зло, будто злилась на себя за слабость.

— Ты помог мне выжить, — сказала она. — Тогда. И сейчас.

Пит кивнул.

— Значит, давай сосредоточимся на этом, — мягко ответил он. — А не на том, кем я стал.

Она посмотрела на него уже иначе — всё ещё настороженно, но с тем самым доверием, которое не требуют и не объясняют, а просто принимают.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но ты мне ещё расскажешь. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — согласился Пит.

И в этот момент тишина между ними стала легче — не потому, что вопросы исчезли, а потому, что между ними снова было что-то общее, что пережило и голод, и страх, и слишком резкие перемены.

Подготовка к церемонии началась без пафосного объявления — просто однажды утром двери их апартаментов распахнулись, и в пространство, ещё недавно казавшееся почти уютным, ворвался вихрь запахов, тканей, голосов и чужой энергии. Пит успел лишь поднять взгляд от окна, когда понял: это и есть стилисты. Те самые люди, которым предстояло превратить двух подростков из самого бедного дистрикта в зрелище для всего Панема.

Стилисты ворвались в их жизнь не как специалисты, а как стихийное бедствие — разноцветное, громкое и абсолютно уверенное в собственной правоте. Пит успел лишь отступить на шаг, прежде чем пространство апартаментов перестало принадлежать ему и Китнисс и превратилось в мастерскую, сцену и лабораторию одновременно.