Чтение онлайн

Он отступил назад, стилисты снова приблизились, внося последние штрихи, и где-то за стеной послышался гул — сигнал, что время почти вышло. Костюм на мне был тёплым, едва заметно пульсирующим, словно под кожей действительно тлел огонь.

Платформа, на которую их вывели, напоминала не столько часть праздника, сколько стартовую точку перед прыжком в пустоту. Металл под ногами был холодным и гладким, а сам круг — идеально выверенным, будто кто-то годами рассчитывал именно этот радиус, именно эту высоту, именно тот момент, когда сердце начинает биться чуть быстрее, чем нужно. Вокруг уже стояли платформы других дистриктов, выстроенные полукругом, и Пит краем зрения отмечал движение, силуэты, вспышки огня, меха, металла, воды — каждая пара старалась выглядеть как можно громче, как можно заметнее.

Их поставили последними, по номеру дистрикта.

Это ощущалось почти физически — как будто им сознательно дали паузу, позволили напряжению нарасти, вытянуться до предела. Костюм на Пите был тёплым, нагрев усиливался медленно, равномерно, словно под кожей разгорался костёр, который пока ещё не показывал зубы, но уже предупреждал о себе. Он стоял прямо, руки опущены, плечи расслаблены, дыхание ровное — не потому, что не волновался, а потому, что привык не позволять телу выдавать то, что происходит внутри.

Китнисс рядом была совсем другой. Он чувствовал это даже без взгляда — по едва заметному напряжению в её позе, по тому, как она чуть чаще обычного переносила вес с ноги на ногу, по слишком аккуратному, выверенному вдоху, который всегда выдаёт попытку держать себя в руках. Она повернула голову к нему, быстро, будто боялась, что если задержится, то сорвётся.

— Пит… — начала она и тут же замолчала, словно не зная, какие слова вообще могут быть уместны в этот момент. — Если я… если костюм…

Он посмотрел на неё спокойно, без спешки, и этот взгляд был куда убедительнее любых фраз. Его рука чуть сдвинулась, не касаясь, но оказываясь достаточно близко, чтобы она это заметила.

— Дыши, — сказал он тихо, почти беззвучно, так, чтобы слышала только она. — Не смотри вниз. И не смотри на них. Смотри вперёд.

Она сглотнула, кивнула, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то детское, уязвимое, совсем не то, что ждут увидеть зрители. Пит не стал добавлять ничего лишнего — он знал, что иногда молчание поддерживает лучше, чем любые слова. Он просто остался рядом, устойчивым, как точка опоры, за которую можно зацепиться, даже если кажется, что пол уходит из-под ног.

Гул усилился. Где-то впереди, за массивными створками, уже бушевал дневной свет Капитолия, слепящий, насыщенный, живущий по своим правилам. Механизм пришёл в движение, и платформа под ними едва заметно дрогнула.

Створки начали разъезжаться медленно, с почти торжественной неторопливостью, и в этот миг жар костюма стал ощутимее, словно откликаясь на приближение публики. Свет хлынул внутрь резко, без предупреждения, заливая всё вокруг, стирая тени, превращая их в силуэты на фоне ослепительного дня.

Их платформа тронулась.

Медленно, величественно, подчёркнуто неспешно они выехали вперёд — последними, давая толпе время замереть, рассмотреть, осознать. Пламя на костюмах ожило, вспыхнуло, заиграло движением, и Пит почувствовал, как тепло под кожей становится частью образа, частью роли, от которой теперь нельзя отказаться.

Перед ними был Капитолий — шумный, сияющий, жадный до зрелищ.

Звук ударил первым.

Не музыка — рёв. Тысячи голосов, сливающихся в единую волну, которая накатывала физически, давила на барабанные перепонки, вибрировала в груди. Пит ощутил это всем телом, хотя лицо оставалось спокойным, почти безучастным. Он знал эту технику — когда шум становится фоном, когда ты перестаёшь на него реагировать и начинаешь использовать.

Толпа выстроилась вдоль всего маршрута — плотными рядами, многоярусными трибунами, балконами, с которых свисали гирлянды и транспаранты. Лица были яркими, раскрашенными, искажёнными восторгом и предвкушением. Кто-то махал руками, кто-то кричал имена, кто-то просто смотрел, открыв рот, словно перед ними проезжали не подростки, а божества.

Платформа двигалась ровно, без рывков, и каждый метр этого пути ощущался как растянутая секунда. Впереди уже ехали другие дистрикты — кто-то активно махал толпе, кто-то застыл в эффектных позах, кто-то пытался перекричать музыку. Добровольцы из Первого и Второго держались с той особой уверенностью, которая не нуждалась в жестах — они просто были, и этого хватало.

Костюм Пита стал горячее. Не обжигающе, но достаточно, чтобы тело инстинктивно захотело отстраниться, сжаться, защититься. Он не позволил этому случиться. Вместо этого расправил плечи чуть шире, поднял подбородок на миллиметр выше и позволил пламени стать частью себя, а не угрозой.

Рядом Китнисс дышала чаще, чем нужно. Он слышал это — короткие, отрывистые вдохи, которые она старалась скрыть. Её руки были сжаты в кулаки, костяшки побелели. Пит не смотрел на неё напрямую, но периферийным зрением отслеживал каждое движение.

— Руку, — тихо сказал он, почти не шевеля губами.

Она не поняла сразу.

— Что?

— Дай мне руку, — повторил он спокойно. — Сейчас.

Китнисс на мгновение замерла, потом медленно разжала пальцы и протянула ладонь. Пит взял её — не резко, не демонстративно, а естественно, словно это было решено заранее. Их пальцы переплелись, и он почувствовал, как дрожь в её руке постепенно стихает. Пит медленно, с той же неспешностью, с которой двигалась платформа, поднял их сомкнутые руки. Не высоко — всего до уровня пояса, но этого хватило, чтобы жест стал виден. Это не было пафосным приветствием. Это была демонстрация связи. Единства. Мы из одного места. Мы здесь вдвоём.

Толпа взорвалась.

Рёв усилился, стал оглушающим, почти болезненным. Люди вскочили с мест, закричали, замахали ещё активнее. Кто-то бросал цветы, кто-то конфетти, и всё это медленно опускалось на платформу, на костюмы, на огонь, который продолжал играть вокруг них. Где-то впереди, на балконе, мелькнули вспышки камер — не официальных, а тех, что в руках у спонсоров. Пит уловил это движение краем глаза. Хорошо.

Пит не улыбался. Не кивал. Не махал. Он просто держал Китнисс за руку, смотрел вперёд и позволял им смотреть на себя. В этом жесте не было ничего показного — только связь, молчаливая и устойчивая, которую невозможно было проигнорировать. Он повернул голову, наконец позволив себе окинуть взглядом толпу. Его взгляд скользил по лицам, но не задерживался — он искал не людей, а закономерности. Где группы одеты одинаково — вероятно, кланы спонсоров. Где стоят дети с восторженными лицами — семьи, для которых Игры просто шоу. Где взрослые смотрят оценивающе, холодно — те, кто ставит деньги. Он мысленно отмечал, сортировал, откладывал.

Китнисс почувствовала изменение. Он ощутил это по тому, как её спина выпрямилась, как плечи расслабились, как дыхание стало ровнее. Она подняла голову выше и впервые с начала церемонии позволила себе посмотреть на толпу — не со страхом, а с тем самым достоинством, которое Цинна хотел от неё увидеть.

Они ехали медленно, величественно, и пламя вокруг них танцевало, отражаясь в тысячах глаз, в объективах камер, в экранах, транслирующих их образы на весь Панем. Жар костюма достиг пика, превратившись в ровное, давящее тепло, будто он стоял у раскалённой печи в отцовской пекарне. Только здесь не пахло хлебом — пахло парфюмом, потом толпы и озоном от фейерверков, которые начали рваться в небе. Искры падали, растворяясь в искусственном пламени их одежд, создавая иллюзию, будто огонь исходит от них самих.