Чтение онлайн

— Итак, — сказала она деловито, сцепив пальцы. — Церемония открытия. Самое первое ваше официальное появление как трибутов. Всё будет идти строго по порядку, без импровизаций, и я прошу вас это запомнить.

Хэймитч тем временем устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу и держа стакан так, словно это был его единственный якорь в реальности.

— Импровизация — это плохо, — протянул он. — Особенно когда вокруг камеры, деньги и люди, которые мечтают, чтобы вы оступились.

Эффи бросила на него быстрый, предупреждающий взгляд, но продолжила:

— Вы будете выезжать на платформе вместе, медленно, по центральной аллее. Музыка, свет, камеры — всё синхронизировано. Вам не нужно говорить ничего. Только смотреть, двигаться и… — она сделала паузу, — производить впечатление.

— Вот тут я и вмешаюсь, — лениво сказал Хэймитч, подаваясь вперёд. — Смотреть — не значит пялиться. Стоять — не значит застыть. И уж точно не значит ёрзать, как на допросе.

Китнисс нахмурилась.

— Я не умею—

— Знаю, — перебил он. — Поэтому слушай. Плечи расправлены, подбородок чуть выше привычного. Не гордо, а уверенно. Ты не просишь внимания — ты его принимаешь.

Эффи шумно вздохнула.

— Хэймитч, пожалуйста, не запугивай её.

— Я не запугиваю, — пожал он плечами. — Я объясняю, как не выглядеть жертвой.

— Они и так жертвы, — резко ответила Эффи, тут же осёкшись. Она помолчала секунду и уже тише добавила: — Но они не должны это показывать.

Хэймитч хмыкнул.

— Видишь? Мы почти согласны.

Пит наблюдал за ними, отмечая, как естественно они перебивают друг друга, как спорят не всерьёз, а по привычке, словно этот диалог повторялся из года в год, менялись только лица напротив.

— Дальше, — продолжила Эффи, листая записи. — После вас — следующий дистрикт. Всего двадцать четыре платформы. Движение займёт ровно столько, сколько нужно для трансляции. Ни шага в сторону, ни резких жестов.

— Особенно не машите как идиоты, — добавил Хэймитч. — Один чёткий жест. Медленный. Осмысленный. Лучше меньше, чем больше.

Эффи тут же вскинулась:

— Вовсе не идиоты! Это праздник!

— Это бойня в красивой обёртке, — спокойно ответил он. — И зрители это знают. Просто делают вид, что нет.

Они обменялись взглядами — коротким, усталым, но каким-то удивительно согласованным.

— Ладно, — сказала Эффи, примирительно. — Главное — вы вместе. Дистрикт Двенадцать напоминает о себе. Вы держитесь уверенно, спокойно, и, ради всего хорошего, не делайте ничего неожиданного.

Хэймитч усмехнулся и посмотрел на Пита.

— Слышишь? Это про тебя.

Пит едва заметно улыбнулся.

— Я понял.

Эффи закрыла папку и, на мгновение забыв о своей роли, устало опустила плечи.

— Мы делаем всё, что можем, — сказала она мягко. — Дальше многое будет зависеть от вас.

Хэймитч кивнул, делая глоток.

— И от того, насколько хорошо вы умеете выглядеть живыми, когда вокруг все ждут вашей смерти.

Повисла тишина. Не тяжёлая — честная.

А потом Эффи фыркнула:

— Ну и романтик же ты, Хэймитч.

— Ты меня любишь, — ответил он беззлобно.

— Только по долгу службы, — парировала она.

Эффи вдруг замерла посреди комнаты, словно её что-то укололо изнутри, а потом резко вскинула голову.

— О нет. Нет-нет-нет… — пробормотала она, глядя на настенные часы, и тут же всплеснула руками. — Начинается!

— Если это снова про расписание, — устало протянул Хэймитч, — то уверяю тебя, я уже опоздал морально.

— Ток-шоу, Хэймитч! — возмущённо воскликнула Эффи, уже направляясь к панели управления. — Ток-шоу Цезаря Фликермана. Мы обязаны это посмотреть.

Китнисс недоверчиво нахмурилась.

— Зачем?

Эффи обернулась к ней с таким выражением лица, будто услышала святотатство.

— Затем, дорогая моя, что это — зеркало. Лучшее, самое честное и самое беспощадное зеркало Капитолия. По нему можно понять, как вас уже видят. Какой у вас имидж. Кто вы для публики: жертвы, тёмные лошадки или… — она загадочно понизила голос, — потенциальные фавориты.

Пит молча наблюдал, как Эффи возится с пультом. Она нажимала кнопки с почти детской сосредоточенностью, иногда хмурясь, иногда шепча что-то себе под нос, и наконец потолок тихо загудел. Из него плавно выдвинулся огромный экран — тонкий, без видимых креплений, будто материализовавшийся из воздуха. Свет в комнате автоматически приглушился, и апартаменты сразу потеряли ощущение уюта, превратившись в зрительный зал.

— Садимся, — скомандовала Эффи, устраиваясь на диване так, словно это был её личный театр.

Экран вспыхнул, и пространство заполнила яркая, почти агрессивно жизнерадостная заставка: золото, неон, вспышки света, динамичная музыка, от которой невозможно было не обратить внимание. Камера пронеслась над залом, полным аплодирующей публики, и остановилась на центральной фигуре.

Цезарь Фликерман появился в кадре так, будто всегда там и был. Высокий, безупречно ухоженный, с ослепительной улыбкой и волосами, окрашенными в насыщенный синий оттенок, он буквально излучал уверенность. Его костюм переливался под светом софитов, каждая деталь была продумана так, чтобы притягивать взгляд, а движения — отточены до автоматизма.

— Добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер, Панем! — его голос был громким, чётким и тёплым одновременно, словно он обращался к каждому лично. — Как же прекрасно снова быть с вами в это волшебное время года!

Зал взорвался аплодисментами. Цезарь раскинул руки, принимая их, как старый друг, и слегка наклонил голову, будто благодарил публику за верность.

— Двадцать четыре юных героя, двадцать четыре судьбы, — продолжил он с тем самым интонационным балансом между восторгом и драмой, который Пит отметил сразу. — И уже сейчас вся страна гадает: кто из них покорит наши сердца?

Камера на мгновение показала нарезку с тренировочного центра, вспышки лиц, жестов, фрагменты конфликтов — и Пит с внутренней отстранённостью заметил, как мелькнули и они с Китнисс. Коротко. Но достаточно, чтобы запомнить.

Эффи подалась вперёд, сцепив пальцы.

— Вот видите? — прошептала она, почти благоговейно. — Вас уже включили в повествование.

Хэймитч хмыкнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Поздравляю. Теперь вы — часть шоу.

Пит смотрел на Цезаря и думал, что тот опаснее многих людей с оружием. Потому что он умел делать главное — превращать страх в развлечение, а смерть в повод для аплодисментов. И если он улыбается тебе с экрана, значит, вся страна уже начала решать, каким ты должен быть.