Чтение онлайн

Главным был Цинна — и Пит отметил это почти сразу, хотя тот говорил меньше остальных. Высокий, сдержанный, одетый проще, чем принято в Капитолии, он двигался медленно и смотрел так, будто видел не только то, что есть, но и то, чем это может стать. Его голос был спокойным, почти тихим, и именно поэтому к нему прислушивались все остальные. Он не размахивал руками, не повышал тон, но стоило ему сказать: «Нет, это лишнее», — как идея мгновенно умирала. В Цинне не было капитолийской истеричности; в нём чувствовалась внутренняя дисциплина, и Пит, сам того не желая, отметил это как нечто родственное.

— Не делайте из них карикатуру, — сказал Цинна, впервые обратившись напрямую, когда остальные уже предлагали добавить ещё света, ещё блеска, ещё движения. — Они не символ. Они люди. И именно это должно быть видно.

Рядом с ним почти постоянно мелькала Флавия — женщина с короткими, ярко-жёлтыми волосами и заразительным смехом, которая говорила быстро и эмоционально, словно боялась, что её не успеют услышать. Она была искренне влюблена в процесс, восторгалась Китнисс почти детски и постоянно пыталась прикоснуться — поправить прядь, разгладить ткань, словно проверяя, реальны ли они.

— Посмотри на неё, — шептала она Питу, не слишком заботясь о том, слышит ли Китнисс. — В ней столько напряжения, что его можно резать ножом. Это прекрасно.

Третьей была Октавия — высокая, тонкая, с холодным взглядом и идеально выверенными жестами. Она почти не улыбалась и говорила редко, но если говорила — то точно по делу. Именно она следила за деталями: чтобы швы не тянули, чтобы свет ложился правильно, чтобы ни одна мелочь не выбивалась из общего замысла. Пит поймал себя на мысли, что если бы Цинна был стратегом, то Октавия — инженером.

— Ты сутулишься, — сказала она ему без упрёка, скорее как констатацию. — Не от страха. По привычке. Исправь.

Он исправил.

Последним был Венийя — высокий, худощавый, с вытянутым лицом и манерой говорить так, будто каждое слово — часть шутки, понятной только ему. Он отвечал за причёску и внешний лоск, и при этом постоянно отпускал колкие комментарии, балансируя между иронией и насмешкой.

— Если уж им суждено умереть, — сказал он однажды, ловко работая над волосами Пита, — пусть хотя бы войдут в историю красиво.

Китнисс на это резко обернулась.

— Мы ещё живы, — сказала она холодно.

Венийя моргнул, потом усмехнулся, но уже мягче.

— Именно поэтому я стараюсь, дорогая.

Пит в основном наблюдал. Он смотрел, как эти люди — странные, эксцентричные, порой раздражающие — вкладывают в свою работу нечто большее, чем просто профессионализм. Для кого-то это была карьера, для кого-то — искусство, для кого-то — способ чувствовать себя нужным. Он замечал, как Цинна иногда задерживает взгляд на Китнисс дольше положенного, как Флавия старается её рассмешить, как Октавия хмурится, когда кто-то говорит о шансах на победу слишком легко.

— Они смотрят на нас как на проект, — тихо сказала Китнисс Питу во время одной из пауз, когда стилисты спорили между собой.

Подготовка костюмов неожиданно превратилась не просто в череду примерок, а в странный, местами напряжённый, местами почти комичный спектакль, в котором Эффи, Хэймитч и Китнисс играли роли, от которых сами были не в восторге, но отказаться от них не могли.

Эффи Тринкет воспринимала процесс как священный ритуал. Она буквально светилась, когда стилисты выкладывали эскизы, обсуждали ткани и световые акценты, и каждый раз, когда Китнисс начинала выглядеть слишком скептически, Эффи тут же оказывалась рядом, мягко, но настойчиво разворачивая её лицом к зеркалу.

— Дорогая, — говорила она певуче, поправляя несуществующую складку на плече Китнисс, — ты должна понимать: это не просто одежда. Это первое, что увидит Капитолий. Это твой голос, пока ты ещё молчишь.

Китнисс сжимала губы, явно борясь с желанием отступить на шаг.

— Я не хочу быть красивой, — резко сказала она в какой-то момент. — Я хочу выжить.

Эффи замерла. На долю секунды её привычная улыбка дрогнула, но она быстро взяла себя в руки.

— Именно поэтому ты должна быть заметной, — ответила она уже тише, почти серьёзно. — Красота здесь — это инструмент. Такой же, как лук. Просто другой.

Хэймитч большую часть времени сидел в стороне, развалившись в кресле, с неизменным стаканом в руке, наблюдая за всем происходящим с выражением усталого цинизма. Он не вмешивался до тех пор, пока разговоры не начинали уходить слишком далеко в область символизма и пафоса.

— Вы тут можете хоть в огонь их завернуть, — лениво бросил он, когда стилисты в очередной раз заговорили о «метафоре возрождения», — но если Капитолий их не запомнит, всё это — пустая трата ткани.

Эффи тут же вспыхнула.

— Хэймитч! Это высокое искусство!

— Это реклама, — спокойно парировал он. — И чем она проще, тем лучше работает.

Китнисс украдкой посмотрела на него, словно ища подтверждения своим сомнениям.

— Значит, я должна притворяться тем, кем не являюсь? — спросила она.

Хэймитч пожал плечами.

— Нет. Ты должна показать ровно то, что в тебе есть. Просто под правильным светом.

В этот момент Цинна попросил Китнисс выйти в центр комнаты. Костюм уже почти был готов, и когда она встала под направленный свет, даже Хэймитч слегка выпрямился в кресле. Образ не делал её мягче или безопаснее — наоборот, он подчёркивал напряжение, скрытую силу, ту самую внутреннюю готовность защищаться и нападать.

— Вот, — сказал Хэймитч после короткой паузы. — С этим можно работать.

Эффи выдохнула с явным облегчением, словно только сейчас получила негласное одобрение.

— Видишь? — сказала она Китнисс, уже мягче. — Мы не меняем тебя. Мы просто помогаем другим увидеть тебя такой, какая ты есть.

Китнисс ничего не ответила, но Пит, наблюдая со стороны, заметил, как её плечи чуть расслабились. Она всё ещё ненавидела саму идею быть выставленной напоказ, но начинала понимать правила игры — и, что важнее, принимать помощь, даже если та приходила в обёртке из блеска, ткани и слишком громких слов.

А Хэймитч, сделав глоток, уже смотрел на них обоих с тем самым выражением, которое Пит научился распознавать: осторожная, почти суеверная надежда, которую он не позволял себе озвучить вслух.

Вечером, когда стилисты наконец ушли, унеся с собой рулоны ткани, планшеты с эскизами и ощущение того, что апартаменты пережили локальный ураган, в комнатах стало неожиданно тихо. Свет стал мягче, воздух — спокойнее, и только теперь появилось ощущение, что день действительно подходит к концу.

Эффи первой нарушила тишину. Она аккуратно уселась за стол, выпрямив спину так, будто даже в отсутствие публики не позволяла себе расслабляться полностью, и разложила перед собой тонкую папку с заметками.