Чтение онлайн

Как можно плохой книге помочь стать хорошей. Чтоб все её читали и любили, а не рвали её и сжигали.

– Как тебе загадка? – спросила книга Акасина.

Тот сидел, уставившись на огонь.

– Как-как…, не знаю….

– Думай…, если жить хочешь.

Акасин откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза…

***

Если внимательно приглядеться и заглянуть вовнутрь,

И даже, если потом вывернуть и опять заглянуть,

И, после этого, всё вернуть обратно, то,

И после этого, придётся опять вывернуть,

Чтобы всё вернуть, так как было.

И даже после всего этого, ещё раз внимательно приглядеться,

То, опять придётся заглянуть вовнутрь для того,

Чтобы понять, что ты там, где и был,

И можно было всего этого и не делать.

В комнате наполненной ароматами горящей свежей древесины и практически векового рубленого дома висела мертвецкая тишина, и только потрескивание дров и тепло, исходящее из топки камина, выдавало присутствие жизни. А языки пламени, как весёлые шуты, завлекали прохожих и зевак на разноцветное представление, озаряя комнату жёлто-красными оттенками, а их дрожащие тени создавали видимость массовки; и дьявольское представление огня и теней: кружило по полу, потолку и стенам, в огненном хороводе смерти. В кресле, перед камином, сидел Акасин. Мертвецки бледное лицо, уже не молодого человека, с почти полувековым жизненным стажем и недельной щетиной, замерло в памятниковой неподвижности. Свет пламени высвечивал, выхватывая правильные черты его лица, прямой, с горбинкой, нос; и только страх, болезненным оттенком, подыгрывал общему антуражу полумрака комнаты, освещаемой оттенками мерцающих бликов пламени. А на его коленях лежала книга, от которой он ни как не мог избавиться. И он, склонив голову над ней, читая её, пытался понять и осмыслить всё то, что произошло и решить, как ему выйти из сложившейся ситуации, и попробовать остаться жить.

И вправду; водя глазами по тексту, он ни как не мог понять: о чём книга? И как не пытался вчитаться и понять смысл написанного текста у него ни чего не получалось. Всё не то и всё не так. Глаза цеплялись за слова «паразиты», фразеологические ошибки, везде просматривалось рубленость текста. Чем дальше он вчитывался, тем всё больше и больше соглашался с тем, что сюжет просто скушен и книга не читалась.

– Ты и, правда, плохая книга, - после непродолжительного молчания заговорил Акасин.

– Вот видишь, и тебе я не нравлюсь, - с горечью отозвалась книга.

– Ну, на самом деле, так сочинять просто нельзя. Полный непрофессионализм. А кто хоть автор?

– Автор кто? Да какая теперь разница. Он своё сделал….

– Не хочешь, не говори…, мне на самом деле глубоко наплевать и на автора и на тебя, - и он плюнул в книгу, захлопнул её, и принялся тереть, взявшись обеими руками за обе обложки.

– Открой меня, открой - мне больно!
–  закричала книга. Он испугался от неожиданного крика и опять открыл её.
–  Не закрывай меня, понял, - опять услышал он. – И не плюй в меня…

– Хорошо, хорошо, успокойся…. Что – о не нравится. Дайка я тебя рвать буду! А!? Как, здорово я придумал. Зачем такую дрянь читать – мучиться. Разорву тебя и буду в камин кидать, - прокричав это, он попробовал вырвать листы, взяв несколько. Но они не поддались. Тогда Акасин взялся пальцами за один лист и решил его порвать, потянув его вниз, вдоль переплёта. Но книга снова не поддалась. – Да что за ерунда!? Только что вырывал листы? – удивился он.

– Это не ерунда…, больше не дам. Хватит надомной издеваться. Теперь я буду издеваться над тобой. И, после сказанных книгой слов, Акасин почувствовал, как что щекочущее и в то же время болезненное, похожее по ощущениям на нарыв фурункула, точечно распространялось по всему его телу. И то, что из этих «фурункулов» появлялось, произрастало и, похоже было на корешки (садоводы поймут). Акасин чувствовал, что что-то происходит с его телом, но что, он не понимал.

– Что со мной. Что там?

– Наказание.

– Наказание!?

– Да…, я придумала тебе наказание.

– Какое наказание!? Ты же уже меня наказала, заставив читать!?

– Всё правильно. Но ты только что сам опять наказал себя. И теперь у тебя два наказания. Это я к чему, понимаешь?

Акасин молчал….

– Веди себя правильно: не балуй. А то я придумаю ещё что-нибудь. Ты меня понимаешь, - медленно членораздельно и очень спокойным голосом произнесла приговор книга.

Акасин молчал….

– Не молчи, ответь. А то больно сделаю.

– Согласен.

– Вот и молодец. А у тебя как дела обстоят?

– С чем? – нехотя.

– С книгами или что там у тебя…, романы? – издевательски пафосно произнесла она слово «романы».

– Как-как…, ни как…, - как-то с грустью проговорил Акасин.
–  Просил одного заметного писателя прочитать черновик будущего романа. И что он мне ответил: Порекомендую вам больше читать русскую классику. Я читаю и что? Из пустого в порожнее воду лить; главы и главы текста ни о чём. Вернее обо всём по чуть-чуть, а когда уже и книге конец, тут и развязка: начало и конец сюжета. Во как!.. Значит, я две трети книги о погоде и красоте русского леса читал. Зачем? Вернее…, да хорошо, надо и про красоту. Но зачем так долго? А это и есть - классика. Это сейчас – телеграфный стиль. Пишут романы, как статью в передовице. Один сюжет, и ни какой «воды». А оказывается это не правильно. На то и произведение называется - художественное. Должно быть всё: и красота, и сюжет, и развязка: всего помаленьку.

А другая, филолог, мне заявляет на мой вопрос:

– Понравилось ли произведение? Я отдавал рукопись на корректуру.

– У меня профессиональная профнепригодность.

– Это как? – спрашиваю. А она:

– Я за всю свою жизнь столько всего прочитала, что мне уже ни чего не нравиться. Переела. «Отравила» себя всем этим. Трудно меня вообще, чем удивить.

А я ей:

– Ну как, а сюжет, история интересная.

А она, так равнодушно:

– А-а…, какой сюжет…, всё уже придумано и описано. Всё одно и то же. Слова гоняют по страницам – писаки макулатуры. Все хотят быть великими, в историю попасть. А сами не понимают, что каким бы ты великим и талантливым не был, без рекомендации нас – отравленных, произведение твоё годится только для использования в туалете, по назначению. А нас – отравленных с самого детства пичкали и пичкали книгами, забивали в нас готовые тексты, правильные рецензии, именно такие, какие и нужны, закачивали в нас чужие мысли и выводы. А когда, вдруг, кто-то из нас хотел высказать своё мнение по тому или иному произведению, то…

– Что, то?..

– А его не было, своего мнения. А не было потому, что нас не учили иметь своё мнение. Оно не нужно было. Всё уже до нас было прочитано, проанализировано и сделаны верные выводы. И когда вы спрашиваете меня: Как произведение? Ответ прост: Ни как…. И, не потому, что не понравилось, а потому что меня этому не учили. А вдруг я скажу своё мнение, а мой круг это мнение не поддержит, и что тогда? Я, прожив долгую жизнь и имея определённую репутацию обосрусь на вашем произведении, взяв на себя смелость, высказать мнение, расходящееся с мнением большинства. У нашего брата, как минимум, по два образования: филологи и литературоведы. И единственное что мы можем, лясы точить, ошибки исправлять. Кто что путное написал. Всё читаемое в Мире написано людьми далёкими от литературы, неиспорченными профильными специальностями. Не напрягайтесь, не вспомните. А почему? Да всё потому, что страх обосраться. Своего «чебурашку» придумать не можем, да и не хотим, мол, не серьёзно, коллеги не поймут. Это же вам не фундаментальные работы писать по произведениям великого писателя и не ковыряться в биографии поэта, в тысячный раз, перебирая его любовные похождения. И что вы хотите от такого экспертного сообщества? Да и кто они – посмотрите внимательнее на них. Ни кто…. Единственная их заслуга: пишут без ошибок, хотя и это в наше время немало важное умение, судя по вашему тексту.

– Вот видишь…, права и я, и она – филолог. Ты – ПИСАКА….

Акасин отвернул от книги глаза, желваки его заходили. Видно было, как обида нарисовалась на его физиономии: «Да…, пошла ты…».

Заметил он и другое: прочитывая страницу за страницей, как книга постепенно «молодела». Обретая вид новой книги; и, что самое интересное: те листы, которых не хватало – восстанавливались. «Странно…. Только что вырвал листы и видел её состояние, - удивился он, - а она всё такая же, будто страницы отрастают сами и книга восстанавливает сама себя. Бред, так не бывает.

Прочитывая страницу за страницей, он постепенно врастал в кресло, и как у растения, на его теле вырастали: сначала маленькие корешки, потом они становились всё толще и длиннее. Их становилось всё больше и больше. Читал; и как только переворачивал лист, так сразу же появлялся новый корешок и, так происходило всегда: лист - корешок, лист - корешок.

Он всё больше и больше прорастал и в итоге превратился в древний замшелый пень, вросший в кресло. А корни и корешки вплелись в кресло так, что мужчину напоминало только торчащая из пня голова и две руки, похожие на плети, и только кисти рук напоминали о том, что они – человеческие. Он изменялся до неузнаваемости и всё больше и больше превращался в ветхого дряхлого старика. Седые засаленные грязные и слипшиеся клочья волос свисали с его головы, достигая плеч. Волосы лезли в глаза, в рот, и когда он откидывал их назад, то оголялся изрытый глубокими канавами лоб, а шелушившаяся кожа, торчала в разные стороны, покрывала лицо ссохшейся коростой, похожей на древесную кору. Провалившиеся щёки и впавшие вовнутрь беззубого рта губы дополняли общий чудовищный портрет безобразного человекообразного пня. Борода и усы грязными слипшимися рваными лохмотьями свисали до груди. Уставшие от безнадёжности и горя глаза узкими щелками всматривались, пока ещё в живую действительность, постепенно угасая.