Чтение онлайн

Друзья избегали оборачиваться на него. Баркаял, чей слух был редкостно чуток (на сорок верст вокруг), вещал, как бы не Василию:

– Ада, друзья мои, не существует. Ад внутри вас, снаружи его не бывает. А над внутренностью своей вы уж будьте властны...

– Да... властны...
– канючил Василий.
– Все болезни от насилия над собой. Над совестью личной. Вот связался с вами, утратил призвание, а сейчас понял все. Чем так итить, лягу сейчас и помру.

Баркаял притворялся, что не слышит. Давно покинувшая его душа болела, как порой болит у ветерана ампутированная рука. Оказывается, расстаться с волей - это значит обречь себя на терзания болью любимых.

Во чистом поле белела печка. Одна-одинешенька.

– Где твой Емеля?
– спросил Лукоморьев.

– Или, на худой конец, печник, беседующий с Лениным?
– добавила Ингигерда.

– Где ж твои пирожки, печка?
– гаркнул Баркаял.
– Накорми путников!..

Василий подошел к печке, заглянул в нее.

– Пусто. Выстудилась.

Пошли запущенные деревни. С рухнувшими палисадами, пустыми глазницами. Ни души вокруг, ни движения. Скособоченные колоколенки наводили грусть.

– Есть кто живой?
– надсаживался Василий.

Когда все надежды были оставлены, случилось что-то. Прямо пред ними, болезными, изба невзрачная скрипнула ставнями, охнула сенями, привстала на куриных ногах, как бы размялась слегка. А тут и хозяйка нарисовалась.

Волоча костяную ногу, выползла на худое крыльцо полуслепая бабка за полторы тысячи годков...

– Бабушка Яга!
– заверещала Ингигерда что есть мочи.

– Внученька!
– Как ни слепа была Ядвига Ежовна, а родную внучку не признать не могла.

– Бабушка!
– Ингигерда скакала вокруг нее, как козочка.

– Милости просим, гостюшки дорогие, - скрипела бабка.
– Хлеб-соль откушать...

– А что, бабка, в деревне-то никого нет?
– поинтересовался Баркаял.

– Как нет?
– обернулась бабка.
– Все здесь. Только живут в городе. Тела там, а души здесь осталися. Так, нет, внученька? Ты же за душой пришла?

Ввечеру мои путники пили чай с дикой малиной на дворе под яблонькой. Бабка Ежка носилась от плиты к столу как угорелая. То блинцы метала, то оладушки. Глядели мои витязи на красоты окрестные, на пустынную речку, на косые домишки вдоль дороги любви - и кручинились.

– Мамай тут, что ли, прошел?
– спрашивал Баркаял. И громче: - Слышь, бабушка? Батый-то не захаживал? Али еще какой гость незваный?..

– Так ить к кому же нонче захаживать, батюшка, - отвечала старая. Раньше-то и татаре, и ляхи, и бусурманы, и каких только лиходеев не было... Ох, и весело было!
– Глазенки Ежовны загорелись под густыми бровями.
– Я тогда девкой красной ишо была. Сам Змей Горыныч за мной прилетал. Лично!.. Бывалоча, прилетит, а ему-то перья из хвоста добры молодцы да повыщипают... Ну, попили, поели, гости милые? Добро языком молоть! Пора и хозяйством заняться. Вы - марш дрова рубить, завтрева баньку справим. Вы - воду носить. Анюта! Айда за мной, тесто замесим.

– Видать, последние года одним русским духом питалась. Ишь, разошлась, раскомандовалась, - тихо, уважительно пробормотал кот Василий.

– Что, прищемили котейке хвост?
– подмигнул Лукоморьев.
– Пошли, родимый, в сараюшку за топорами.

– Правильная бабка, - продолжал кот.
– У деда моего хозяйка такая же строгая была... Может, это она и есть, почем знать. Я родства своего не помню...

В полчаса груда отменных березовых дров была уложена в поленницу. Крыша сарая починена. А поваленная калитка укреплена еще века на три...

– Ах, соколики, - всплеснула руками бабка.
– Ай да касатики! Ну, уважили...

– Ладно, бабка, - отмахнулся клон.

А отвернувшись, отер слезищу, что некстати выкатилась на щеку...

Спала бабка сном младенца-богатыря. Гром да свист ходил по избенке, грозя рассыпать ее к чертовой матери. Ворочаясь на полатях, Лукоморьев не мог заснуть. И это было для него в новинку. Ворочался, грел горячей щекой подушку. И вспоминал, вспоминал что-то. Все больше со стыдом и раскаянием.

Анне невесть отчего в этих черных стенах опротивело ее звонкое имя Ингигерда. Плакала она в подушку, ухитряясь своими сморканиями производить не больше шума, чем мотылек в полете. Господи, как пахло в родном дому слежавшейся пылью и старыми травами! А бабушка так добра к ней, хоть и строга.

Василий тоже не мог уснуть. Наконец встал и пошел в амбар на охоту. В каморе убивал мышь вспышкой света из глаз, брал ее за хвост и жевал задумчиво.

Баркаял, конечно, слышал все. Он внимал своим спутникам, грустно слушал их тайные мысли и жалел об одном - что не умеет не слышать...

Прокинулась Ядвига Ежовна, встала. Воровато огляделась, убедилась спят, прокралась в камору. Разгребла солому в углу, достала ступу. И стартовала было в трубу, да ухватил ступу Баркаял.

– Куда, бабушка?..

– Да куда ж...
– запричитала старая.
– На поле слетаю, мяты к чаю сберу...

– Не надо, милая, мы и так попьем.

– Так ить чай-то не первый сорт, гранулированный, - растерялась бабушка.

– Ты, Ядвига Ежовна, лучше вот что скажи... Летать летаешь, а не видала ль в этих краях царевны?

– Царевны?
– фальшиво подивилась Ежовна.
– Не видала, соколик. Какие нонеча царевны? Да еще в эдакой глухомани...

– Ты, бабка, не финти, - прищурился Баркаял.
– Правду сказывай. А то кликну кой-кого, ступу реквизируют, хату опишут... Налоги-то, небось, тыщу лет не платила?

– Так и быть, милай, - засуетилась бабка.
– Вижу, человек ты хороший. Отчего не сказать. Заговорила я ее, заколдовала. Испытала одну технологию... У меня, соколик, в тереме на камне-то сундучишка был...

– Ну?!
– взревел Баркаял.

– А ты не серчай, сердешнай, - твердо сказала бабка.
– Не про нее он стоял там вовсе. Сундучишка-то не простой был. Вляпалась твоя царевна, как кур в ощип...

– Где она теперь?

– Сама я не знаю, - сочувственно призналась Яга.
– А вот братец у меня старшой есть, так, может, он и знает чего. Ему я добычь готовила...

– Расскажи, как проведать братца твоего, бабушка, - попросил Баркаял.

– А чего ж? Дело-то не хитрое. Идти надо. Семь верст, да все лесом. В тридевятом царстве, тридесятом государстве, как водится, может, и сыщете.

Поблагодарив старушку за хлеб-соль, отправились путники дальше...

Ее привезли ночью. Серые космы, пустые глаза, как прорези в маске старческого лица. Лоб повязан черной лентой. Просыпалась и с самого утра начинала

подвывать - тоненько, тихонько. От воя этого дрожь пробегала по телу.