Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
Шрифт:
«Многозвонность Бальмонта меня оглушила, ошеломила, — говорила она. — Акмеизм надменен». В период общего увлечения школами и школками, игры в самоопределения, доходящий до плачевных «ничевоков» [247] , она иронизировала над всеми перегородками, считая их ненужными. Лермонтов, Блок, Пастернак, а впоследствии отчасти Бобров — вот имена любимых поэтов на разных этапах ее жизни. Были временные увлечения — Ахматова, Лозинский. О его книге «Одиночество» [248] В. А. делала доклад в кружке Сакулина [249] , увлекая за собою слушателей. Было тяготенье к французским лирикам.
247
Ничевоки — литературная группировка, существовавшая в России в 1920-х годах, близкая по направленности к западноевропейским дадаистам (от франц. dada — деревянная лошадка, в переносном смысле — бессвязный детский лепет). Члены группы С. Г. Мар, С. В. Садиков, Р. Рок, Е. А. Николаева, А. И. Ранов, О. Е. Эрберг, Д. Уманский и другие предполагали приложить усилия для «разложения и деморализации изящной словесности», заявив о себе нашумевшими лозунгами:
Ничего не пишите! Ничего не читайте! Ничего не говорите! Ничего не печатайте!В 1921 году ничевоки издали альманах под названием «Собачий ящик, или Труды творческого бюро ничевоков» (творничбюро), на страницах которого поместили свои декреты, воззвания, приказы, заявления, обращения, статьи. Один из пунктов декрета «О ничевоках поэзии» (предполагалось, что существуют «ничевоки творчества» и «ничевоки жизни», объединенные в «Российское становище ничевоков») гласил:
«Фокус современного кризиса явлений мира и мироощущений Ничевоками прояснен: кризис — в нас, в духе нашем. В поэтпроизведениях кризис этот разрешается истончением образа, метра, ритма, инструментовки, концовки. […] Истончение сведет искусство на нет, уничтожит его: приведет к Ничего и в Ничего. Наша цель: истончение поэтпроизведения во имя Ничего. На словесной канве вышить восприятия тождества и прозрения мира, его образа, цвета, запаха, вкуса и т. д.» (Собачий ящик. Вып. I. М., 1921, с. 8).
248
Михаил Леонидович Лозинский (1886–1955) — поэт, переводчик.
Видимо, ошибка в тексте. Единственный сборник оригинальных произведений М. Л. Лозинского — «Горный ключ» (М.; Пг., 1916; 2-е изд. III., 1922). Отдельные его стихотворения публиковались в коллективных сборниках и журналах. С середины 1920-х годов он печатался только как переводчик и теоретик перевода.
249
Павел Николаевич Сакулин (1868–1930) — литературовед, представитель культурно-исторической школы.
Название 2-го сборника «В центре фуг» — перефразированное «Центрифуга» [250] . Так, вероятно, называлось временное объединение таких разнородных поэтов, как Аксёнов, Пастернак, Бобров. Ни один поэт в своем развитии не может не подвергаться чужим влияниям, и В. А. не избежала их. Пронзительная заостренность Андрея Белого, манера письма швырянием цветных пятен Пастернака, отдаленно — прием Маяковского — раздвигать плечом окружающую среду — находили отзвук в ее творчестве. Приходится говорить и о значении для нее Сергея Боброва, раз она сама неоднократно упоминала об этом. Стихотворение «Мастер» — одно из лучших во 2-м сборнике. Но что же мы видим? От первоначального ямбического четверостишия и симметричной рифмы В. А. перешла к астрофичной бобровской судороге, к игре в нарушение правил. Дал ли Бобров большее, чем манерность? В последнем сборнике эти черты отпали, как ненужное.
250
«Центрифуга» (1913–1922) — литературная группа, возникшая в Москве как объединение представителей символистского кружка «Лирика» (С. Бобров, Б. Пастернак, Н. Асеев) с несколькими поэтами-футуристами (В. Гнедов, Божидар, К. Большаков и др.). Возглавил группу С. Бобров. Поэзия членов группы выделялась среди прочих ранних футуристических группировок отсутствием максимализма в отрицании культурного наследия прошлого, вниманием к деятельности в области художественного перевода. В 1922 году некоторые члены группы ушли в ЛЕФ, а другие (Московский Парнас. Сборник 2-й. М., 1922) объединились с несколькими молодыми поэтами (Б. Лапин, Т. Левит и др.) в группу экспрессионистского характера.
В 1-м сборнике «Музыка земли» — юный девический опыт грусти:
«Ворожи, ворожи мне, земля, О небывшем моем торжестве». «Но странно мне, что долг единый мой, Наверно, никогда я не свершу, И станет вдруг театром и тюрьмой Та мысль, которой я еще дышу».Так говорится о долге — любви. «Грусть — моя стихия», — говорила В. А. Не стоит оспаривать тех, кто считает грусть чувством упадочным. Грусть В. А. была гибкой, текучей, полной любования земной прелестью, лирическим выходом из грубой реальности. Подкупает интонация чистой горечи ее «Песни».
«Не плачь, не ревнуй, о, мой милый!»
Во 2-м сборнике отмечу 3 стихотворения: «Ленин», «Мастер», «Как в арфе Африки». Хороши также «Заклинанье», «Пеллерэн», «Финал автобиографии».
3-й сборник «Сверчок и месяц» — лучший по количеству хороших стихов, по художественной найденности. Здесь можно отметить 10–12 вещей, достигающих того неуловимого и несомненного, что называется поэзией. Хотя в целом стихи этого сборника неравноценны, и действенны в них порой лишь отдельные строчки.
Если говорить об обратной стороне медали, то окажется — стихи комнатной барышни, чье искусство — искусственность, да и то условная. Порой читаешь, досадуя.
«Сквозь темный марш ольховых концертантов» — пробьется ль, наконец, живая правда наблюдения? Выпрямится ли путаная словесность? Кажется, что у автора нет представления о большом и сильном.
«Море — огромное окно». Довольно скромно для моря — быть в размер окна. Или еще:
«Море? Оно тихое, омывает ладонь.
Бухта — в горсть».
Дождь идет. Его красоты, хотя и упоминается «неистовство жизни», — серьги, колечки, бусинки.
О поле говорится:
«Балалаечка вечерних трав».
В те времена принято было уделять преувеличенное внимание себе. В. А. не избегла этого.
«Проходишь, как луч озабоченная».
«Уходишь и плачешь, босая жар-птица».
Помимо самолюбования, тут увлечение капризом, своеволием. Кокетливо звучит:
«Гори — не гори. Не гори!»
Вдумываясь в ее творческий процесс, видишь, что стих вызван, пожалуй, в основном изысканием детали, а не внутренним напором чувства. Главное — отдельные впечатления.
«С мостиком озерным бережно и нежно Целуются безвестные копыта».К этим заключительным строчкам поэтически-крепко прилажено все предыдущее описание с его «коллекцией раритетов» вроде:
«Нестерпимые серебристости заречных купающихся в утре голосов».
Деталь для художника может быть всем. Но деталь, определяющая суть или ведущая к сути. Здесь же деталь подчас повисает в воздухе, не создавая целого.
В последнем сборнике военного времени, за год до смерти В. А. отрешилась от словесной манерности. Темы ее шире — гражданское рвение, действительность дня — находят в ней сострадательный отклик. Человечески «Вахта» — шаг вперед, но художественно она некрепка. Уклон в грубоватую уличную разговорность не вызрел в хлесткую меткость народной речи.
Что ж получается? Порицаю поэтессу, память о которой хочу удержать для других? Нет. Упомянутые недостатки — только препятствия к тому лучшему, основному, что заставляет хранить ее имя. Препятствия эти можно одолеть. Пускай из уцелевших стихов можно сделать тоненькую книжку — вещей в 25–30, в ней для чуткого слуха зазвучит музыка редкой прелести.
«Никогда не тонула Моя лирная скрипка», —говорит В. А. о себе. Как назову этот голос, этот инструмент, который всегда слышала в ее стихах? Если не «лирная скрипка», то какое-то соединение арфы и флейты. Русская поэзия, да и всякая, всегда изобиловала «теплыми» стихами. Стихи Мониной тоже «теплые», но тепло это на другое не похоже. Любовь к жизни, людям, травам, облакам, но такая необщая. Есть в ней нежная озабоченность обуютить вещь, одарить ее «жемчужной дужкой». Уменье подобрать к явлениям полуволшебный «шкатульный ключик повестей», стремление сделать подарок, угадав чье-то сокровенное желание. Ее художническая особенность — меткая небрежность, когда слово изронено, как полусонное угадывание, вскользь, но в цель.
О бурном ненастье своего времени она сказала:
«Кто-то ломал или кто-то метил. А, может быть, просто по мне грустил».Муза ее характеризуется ее строками о весне:
«Почти далекая, легкая. Как цветенье дымки, Почти ничего не трогая»…Свойственна ей нелюбовь к яркому, громкому. Она говорит: «Эта бледность ярче красок». Томик ее стихов должен быть «тихий и стихийный».
Есть еще высокоценная черта творческого облика В. А. — целомудренность страдания. Говоря о боли, о гибели, она не жалуется, не кричит, не рыдает, а только издали упоминает. Так в обращении к дочери:
«Это мне — Камень на пламени. Так не будет тебе, Пока ты со мною».Со свойственным ей лаконизмом, «весь воздух собрав», передает она в двустишии ужас постигшей ее трагедии:
«На поле битв пустынном я оставлю Жестокую лирокрушенья дрожь».Иногда ее стихи убеждают в том, что общепринятый порядок слов, грамматика должны отпасть, как нечто отжившее, перед какой-то мимовольной бессвязностью. Жаль только, что — иногда.
Светило поэтессы, всегда сопутствующее ее лирическому пейзажу, — всегда месяц.
«О, месяц, месяц, месяц — ясный князь!»
Особое отношение, как к органу восприятия — к руке.
«На зоркой, зоркой на руке горит Весь меловой твой лик».В. А. не выросла до полного овладения своим даром. Причины не только в слабости ее жизненной воли, тяжелой личной судьбе, но и в трудности исторического момента. Ее поэтический опыт не должен пройти бесследно. Так петь могла бы бело-розовая повилика, виясь на изгороди и останавливая прохожих над зацветшей могилой.