Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
Шрифт:
Из отдельных высказываний помню:
«Без музыки — и прекрасной — вы жить можете, а без пенья птиц — нет».
На слова собеседника, что в Шопене есть еврейская кровь, возмутился: «Шопен — поляк! Способность евреев, вообще говоря, организаторская, а не творческая. Они из малого дара умеют сделать что-то».
«Множество женщин приобрели мужские навыки, проявляют решительную инициативу в отношениях, но это не располагает к ним».
Прослушав мое прочтение стихов о камнях (порфир, базальт), он вздохнул: «Вы мне напомнили тот каменистый пляж, куда я приходил на свиданье. Мы встретились с ней после долгой разлуки, но все уже было не то; и только камни не изменились».
«Мы проделывали в Союзе поэтов такие шутки: окружали кого-либо из поэтов восторженными похвалами, говорили, что он равен Шекспиру, Данте, Державину, что его произведения — эпоха в мировой литературе, льстили ему самым неумеренным образом. У поэта кружилась голова, он таял, верил любому преувеличенью, был счастлив. Когда мы находили, что эффект достигнут, мы постепенно снижали свои похвалы все больше и больше и, наконец, говорили то, что думаем на самом деле, но он, упоенный, ничего уже не замечал, уверившись в своем исключительном значении. На эту удочку попадались все без исключения».
«Если и стали историей времена „Кузницы“ [182] , всякий культурный читатель должен знать мою последнюю книгу стихов. (Там центральное стихотворение — бухгалтер-дьявол, считающий ночами)» [183] .
«Пастернак на ложном пути. Незапоминаемая абракадабра слов».
Спрашивал: «Откуда у Вас такая глубина?»
В. Т. не разделял прозаической реалистичности в стихах: «Подскакиваю рыбою живой / На раскаленной сковородке мнений»; «Ёкает селезёнка» [184] . Такой уровень стихотворных выражений его не удовлетворял.
182
«Кузница» (1920–1930) — литературное объединение, основанное группой поэтов, вышедших из Пролеткульта: В. Д. Александровским, М. П. Герасимовым, В. В. Казиным, С. А. Обрадовичем, С. А. Родовым и др.
183
Речь идет о стихотворении В. Т. Кириллова «Зверь не спит» (28 августа 1932). В составе цикла «Новые голоса» оно вошло в сборник В. Т. Кириллова «Избранные стихотворения. 1917–1932». М., 1933, с. 99—101.
184
Цитируются строки из стихотворений О. А. Мочаловой.
«Меня любили, любили безумно, страстно прекрасные женщины. Много».
«Люблю лермонтовское: „Когда волнуется желтеющая нива“. Но имею возражение против строки: „Из-под куста мне ландыш серебристый приветливо кивает головой“ [185] .
Ландыш никак не характеризуется приветливым кивком головы. Да и стебелек с рядом колокольчиков нельзя назвать головой. Ландыш прячется, он сокровенный, застенчивый. Его упругий, невысокий стебель не хочет движений. Здесь Лермонтов ограничился „общепоэтичной“ неточностью выражения».
185
Лермонтов М. Ю. «Когда волнуется желтеющая нива…» (1837, опубл. в 1840).
17. Анна Ахматова
Я разговаривала с Ахматовой по телефону. Минимум необходимых слов. Очень холодно.
Н. В., приехав в Ленинград, зашла к Ахматовой передать привет из Москвы и письмо. Она была принята так, что, неловкая и смущенная, поспешила удалиться.
Раиса Гинцбург [186] давала свой сборн[ик] «Звезды всюду» на прочтенье Ахматовой. Ахматова отозвалась: «Поэтично. Мы должны помогать». Слова все хорошие, но тон — ледяной.
186
Предположительно, Раиса Моисеевна Гинцбург (?—1965) — поэтесса.
О книге стихов Надежды Львовой, покончившей с собой после разрыва с Брюсовым, Ахматова сказала: «Я верю ей, как человеку, который плачет» [187] .
Б. В., знавший Ахматову подростком, говорил: «Отчаянная озорница».
Ахматова отличалась гибкостью танцовщицы. Острая, легкая фигура.
Говорили, что Ахматова — хороший товарищ.
Г. Ч.: «Уезжая во Францию, я сказал Ахматовой полушутя: „Приезжайте, Анна Андреевна, к нам в Париж“. — Она тихим голосом ответила: „Хорошо, я приеду“. — Как-то я сидел в парижском кафе, оглянулся, — входит она. В Париже Ахматова ходила в белом платье и в шляпе со страусовым пером, которое Гумилев привез ей из Африки. Такая интересная».
187
Надежда Григорьевна Львова (урожд. Полторацкая; 1891–1913) — поэтесса, писала стихи с 1910 года. Ее судьба, как литературная, так и личная, тесно связана с В. Я. Брюсовым. Их отношения были сложными, в один из кризисных моментов Н. Г. Львова покончила с собой, застрелившись из револьвера.
Львова Н. Г. Старая сказка. Стихи 1911–1912 годов. М., 1913; то же,2-е изд. М., 1914. (Дополнено разделом «Посмертные стихотворения».)
А. А. Ахматова писала в рецензии по поводу сборника Львовой: «Ее стихи, такие неумелые и трогательные, не достигают той степени просветленности, когда они могли бы быть близки каждому, но им просто веришь, как человеку, который плачет» (Русская мысль. 1914. № 1).
Говорила Бабанова [188] : «Мы все, эвакуированные во время войны в Ташкент, были настроены по-волчьи. Одна Ахматова сидела, затворившись в своей комнате, и писала».
Когда Ахматова подверглась нападениям прессы и была лишена продкарточек, ей их присылали во множестве со всех сторон. Она их аккуратно сдавала в карточное бюро, пока ей, наконец, не выдали полагающиеся в общем порядке.
Когда Лев Николаевич уехал во второй раз в ссылку [189] , Ахматова сказала: «Это уже не Шекспир, а Эсхил!»
188
Мария Ивановна Бабанова (1900–1983) — актриса.
189
Л. Н. Гумилев арестовывался трижды: в 1934, 1937, 1949 годах (во время войны он был на фронте). Освобожден по ходатайству А. А. Фадеева (1956).
«У ней руки прекрасные».
Как-то в поезде к Ахматовой очень настойчиво пристал соседний пассажир. Он был коммунист. Тогда Ахматова сказала, что она верующая. Настроение пассажира сразу соскочило, и он стал горячо корить ее и упрекать за устарелые предрассудки.
16. Марина Цветаева
Летом 1917 года Константин Дмитриевич Бальмонт, желая доставить мне волнующее удовольствие, привел меня в Борисоглебский переулок к «Марине», как всем полагалось звать поэтессу. Бальмонт жил в Бол[ьшом] Николо-Песковском пер[еулке], дойти близко. Я, как и многие тогда, была под обаянием колдовских стихов Марины и, думая о ней, всегда вспоминала меткие строчки Андрея Белого:
«Ваши малиновые мелодии И непобедимые ритмы» [190] .Помню смутно квартиру — лесенку на чердачок, разбитую стеклянную дверь в одну из комнат, на полу валяющиеся книги. Младшая дочь Марины, Ада, несла большой черный том, непричесанная и худая. Об этой девочке, вскоре умершей, говорили, что она «вампир». Какой-то художник, писавший ее портрет, испытывал неприятное, жуткое чувство, оставаясь с ней наедине. Бальмонт отзывался о ребенке — идиотка [191] .
190
Белый А. «[Марине Цветаевой]». — В кн.: Белый А. После разлуки. Пг.; Берлин, 1922, с. 123.
Заключительные строки стихотворения таковы:
Ваши молитвы — Малиновые мелодии И — Непобедимые Ритмы.191
Ошибка О. А. Мочаловой. Младшую дочь М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрона звали Ириной (1917–1920). Она умерла от голода в детстве.
А. И. Цветаева, прочитав главу воспоминаний О. А. Мочаловой, посвященную ее сестре, отметила ряд «больших неточностей». В пространном письме, обращенном к автору мемуаров, она изложила свою версию некоторых эпизодов и фактов. Например, об Ирине Эфрон А. И. Цветаева писала: «Вампиром» ее не звали. […] Она не была идиотка — а голодала. Попадая к няне в деревню, она, отъедаясь, начинала быстро говорить. Чудно пела. (Письмо А. И. Цветаевой к О. А. Мочаловой от 18 июня 1962 года. — РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 50, л. 2 и об.)
(См.: ЛВ, гл. 19, примеч. № 5).
О старшей дочери, Але [192] , говорили, что она в 5 лет написала Бальмонту письмо с объяснением в любви, которое поэт считал лучшим из всех полученных им любовных признаний.
Марина слушала мои стихи. Помню уединенную комнату, большой стол под окном. Я читала «Спокойной девушке в себе не верю», «Широко мчатся в душе качели». Стихи нравились. Марина отметила строчку:
«Зима метнула снегом, льдом».«Хорошо о волках»… Марина не признавала формалистического разбора, стиховедческой учености, только живое чувство ритма и слова. По комнате ходил и делал замечания красивый офицер, ее муж, Сергей Эфрон [193] .
192
Ариадна Сергеевна Эфрон (Аля) (1912–1975) — переводчица, старшая дочь М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрона.
193
Сергей Яковлевич Эфрон (1893–1941) — журналист, муж М. И. Цветаевой.
Марина Цветаева казалась мне тогда пленительной, особенной. Русая, стриженая, с челкой и курчавым затылком, невысокая, с упругим телом, с открытой шеей и руками. Одета — без украшений, платье — подпоясанная рубашка. Голова — юноши Возрождения, особенно в профиль, яркие длинные губы. Очень близорука, но и это ей шло. Взгляд уплывающий, видящий сквозь обычное. Походка — отталкиванье от земли. Речь — бормотанье и выстрелы. Трудно было проложить к ней путь: превосходящая поэтической зрелостью, но не слишком старшая по возрасту, да и девицами не интересуется. В те годы помню ее выступление на Тверской в кафе «Домино». Она читала о гибели Пушкина, стихи заканчивались домашними строчками: