Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
Шрифт:
Пришла она на вечер с большой, почти кондукторской, сумкой через плечо. Впечатление было опять — не смотрит на окружающих.
Рассказы о ней.
Подарила Павлу Антокольскому кольцо и стихи:
«Дарю тебе чугунное кольцо» [195] .
Антокольский говорил: «Оно вовсе не чугунное, в металлах Марина не разбирается».
194
Ошибка О. А. Мочаловой. Речь идет о стихотворении М. И. Цветаевой «Я берег покидал туманный Альбиона…» (1918). — Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. М., 1994, с. 435. Стихотворение обращено к Байрону. Эпиграф и первая строка — из элегии К. Н. Батюшкова (1787–1855) «Тень друга» (1814), посвященной памяти погибшего на войне друга. Байрон погиб в борьбе за независимость Греции. Ада — дочь Байрона. Последняя строка стихотворения такова:
Плачь, крошка Ада! — Плачь, туманный Альбион. (См.: ЛВ, гл. 19, примеч. № 2).
195
Имеется в виду стихотворение М. И. Цветаевой «П. Антокольскому» (1919). — Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 1. М., 1994, с. 463–464. Первая строка стихотворения без искажений такова:
Дарю тебе железное кольцо.
Жена Архипова [196] , издателя «Костров», говорила: «Она озлоблена».
В 1928 году художник Сицезубов рассказывал, что познакомился с М. Ц. в очереди за пайками в ЦЕКУБУ, и она в дальнейшем ему писала. Письма мне привез.
Отрывочно помню (из писем Н. В. Синезубова — публ.]: «Гуляю с сыном в лесу, где каждая тропинка мне знакома».
«Все места на свете заняты».
«Дорогой Николай Владимирович [197] , — только аншлаг, ничего о нем, ничего ему. Письмо — дневник, письмо — тоска и жалоба».
196
Николай Архипович Архипов (наст, фамилия, имя и отчество Бернштейн Моисей Лейзерович; 1880–1945) — писатель, драматург, издатель. Работал (в качестве сотрудника, редактора или издателя) в журналах: «Новый журнал для всех», «Новая мысль», «Свободный журнал», «Сатирикон», «Нива», «Всемирная панорама», «Солнце России», «Рампа и жизнь» и многих других. Руководил московским издательством «Костры» (1921–1923).
197
Ошибочно указано отчество Н. В. Синезубова. (См.: ЛВ, гл. 17, примеч. № 2)
Там же — восхищенье по адресу Пастернака: «Мой соперный конь».
Рассказывала Н. Г. Чулкова, что Марина и Ася, встретившись с ней в каком-то учреждении, хихикали, глядя на нее, навязчиво и откровенно, вызывая недоуменье. «Что во мне такого смешного?»
Майя Кювилье (Мария Павловна Роллан [198] ) показывала мне письма Марины, полные неукротимого восторга: «Ваши стихи — это юность о мире, мир о юности» [199] .
198
Мария (Майя) Павловна Кудашева (урожд. Кювилье, во втором браке Роллан; 1895–1985) — поэтесса, переводчица; жена Р. Роллана.
199
В единственном письме М. И. Цветаевой к М. П. Кудашевой от 14 сентября 1913 года из Ялты, вошедшем в собрание сочинений поэтессы, цитируемой фразы нет. Однако можно предположить, что О. А. Мочалова прибегла к сокращенному пересказу по памяти отрывка из этого письма:
«Ваши стихи о любви — единственны, как и Ваше отношение к любви. Ах, вся Ваша жизнь будет галереей прелестных юношеских лиц с синими, серыми и зелеными глазами под светлым или темным шелком прямых или вьющихся волос. Ах, весь Ваш путь — от острова к острову, от волшебства к волшебству! Майя, вы — Sonntags-Kind [счастливица, буквально: воскресное дитя — нем.], дитя, родившееся в воскресенье и знающее язык деревьев, птиц, зверей и волн.
Вам все открыто, Вы видите на версту над землей и на миллиарды верст над самой маленькой, последней видимой нам звездой. Вы родились волшебницей, Вы — златокудрая внучка какого-нибудь седого мага, передавшего Вам, умирая, всю мудрость свою и ложь. Мне Вы бесконечно близки и ценны, как солнечный луч на старинном портрете, как облачко, как весна» (Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 6. М., 1995, с. 118).
Рассказывала А. И. Ходасевич [200] . В Крыму ребенок Марины заболел дизентерией. Материнский уход был плох, мать увлеклась романтическими отношениями, и ребенок умер. Марина с воем ползала на коленях вокруг дачи [201] .
1940 год. Марина Цветаева с сыном, Муром (Георгием) [202] , живет в Голицыно. Муж и старшая дочь, Аля, репрессированы [203] . Я написала ей письмо признанья и участия. Ответ был [204] :
200
Анна Ивановна Ходасевич (урожд. Чулкова; 1886–1964) — сестра Г. И. Чулкова, жена В. Ф. Ходасевича.
201
Недостоверные сведения. Искаженно описаны трагические факты биографии Анастасии Ивановны Цветаевой, сестры Марины Ивановны: смерть ее сына Алеши в доме М. А. Волошина и его матери (Пра) в Коктебеле, менее чем через два месяца после смерти ее второго мужа Маврикия Александровича Минца. Вот как А. И. Цветаева писала о «том тяжелом для нее времени»:
«24 мая 1917 года на зов Марининой телеграммы я выехала из Феодосии в Москву к опасно заболевшему Маврикию — гнойный аппендицит. Но на московском вокзале узнала от Марины, что его накануне похоронили. Он умер по вине врачей, не сделавших ему операции: гной прорвался в брюшину… Марина не оставляла меня.
От могилы его я поехала назад в Феодосию, к оставленным у художника Н. И. Хрустачева детям, и перебралась в Коктебель. Там у Пра и Макса 18 июля 1917 года умер в пять дней от дизентерии мой Алеша. Макс был со мной неотступно» (Цветаева А. И. Воспоминания. 3-еизд. М., 1984,с. 572).
202
Георгий Сергеевич Эфрон (Мур) (1925–1944) — сын М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрона.
О. А. Мочалова ошибочно называет Мура — Мурой. Неверное написание имени Г. С. Эфрона здесь и далее в тексте исправлено составителем.
203
А. С. Эфрон была арестована 27 августа 1939 года; С. Я. Эфрон — 10 октября 1939 года.
204
Три письма М. И. Цветаевой к О. А. Мочаловой от 29 мая, 31 мая и 8 декабря 1940 года, приведенные последней в тексте воспоминаний, опубликованы в собрании сочинений поэтессы (см.; Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 7. М., 1995, с. 696–698). Обнаруженные разночтения выправлены по подлинникам (см.: РГАЛИ, ф. 273, оп. 2, ед. хр. 8, л. 1–5). Копии указанных писем, переписанные О. А. Мочаловой в альбом, хранятся в РГАЛИ (ф. 273, оп. 2, ед. хр. 12, л. 89–95).
«Голицыно, Белорусск[ой] ж[елезной] д[ороги]. Дом писателей. 29-го мая 1940 г[ода].
Мне кажется — это было лето 1917 г. Достоверно — Борисоглебский переулок, старый дом, низкий верх, наши две молодости — с той, неувядающей. Помню слова Бальмонта после Вашего ухода: „Ты знаешь, Марина, я слышал бесчисленных начинающих поэтов и поэтесс: и в женских стихах — всегда что-то есть“.
Не было ли у Вас стихов про овощи (морковь)? Или я путаю? Тогда — простите.
…А волк мне и посейчас нравится, и, если бы Вы знали, как я именно сейчас, по такому сытому волку (сну) — тоскую! Вот Вам выписка, с полей моей черновой тетради (перевожу третью за зиму — и неизбывную — грузинскую поэму) [205] :
„Голицыно, кажется 24-го мая 1940 г. — новый неприютный дом — по ночам опять не сплю — боюсь — слишком много стекла — одиночество — ночные звуки и страхи: то машина, чёрт ее знает что ищущая, то нечеловеческая кошка, то треск дерева — вскакиваю, укрываюсь на постель к Муру (не бужу), — и опять читаю (хорошо ему было писать! лучше, чем мне — читать!) — и опять — треск, и опять — скачок, — и так — до света. Днем — холод, просто — лед, ледяные руки и ноги и мозги, девчонка переехала ногу велосипедом, второй день не выхожу: нога — гора, на телеграмму, посланную 21-го — ни звука, в доме — ни масла, ни овощей, одна картошка, а писательской еды не хватает — голодновато, в лавках — ничего, только маргарин (брезгую — неодолимо!) и раз удалось достать клюквенного варенья. Голова — тупая, ледяная, уж не знаю, что тупее (бездарнее) — подстрочник или я??
205
Речь идет о поэме Важа Пшавела «Этери».
У меня нет друзей, а без них — гибель“.
(Мур — это мой 15-летний сын, всю зиму болевший: пять болезней, — только что отболел пятой. Остальные пояснения — при встрече).
Спасибо за стихи. Они мне напомнили и на секунду вернули — меня — ту. Но водопад — упал.
Мне очень, очень хочется Вас увидеть — у меня из тех времен почти никого не осталось: „Иных уж нет, а те далече“… и у меня здесь нет ни одного женского друга.
Теперь — как осуществить встречу? Хотите — приезжайте ко мне в следующий выходной (т. е. через — следующий) — 6-го. Это наши с сыном последние здесь дни, 8-го начнутся сборы, а 10-го мы выезжаем, — куда, еще неизвестно — во всяком случае встреча — затянется.
Ехать с Белорусского вокзала, касса пригородных поездов (впрочем, раз Фили — Вы эту дорогу знаете). Вот, на выбор, два поезда: 12 ч. 55 м. (т. е. без пяти час) — тогда Вы у меня будете в начале третьего, и 2 ч. 21 м. — тогда Вы у меня будете без чего-то четыре. Поезжайте лучше первым, — больше времени будет, пойдем в лес (мы на самой опушке), около 7 ч. пообедаем (завтра еду в город и чего-ниб[удь] куплю, — голодной не будете), а вечером — когда захотите — проводим Вас с сыном на вокзал, вечерних поездов — много.
Если тотчас же по получении напишете мне, по адр[есу]: станция Голицыно, Белорусск[ой] ж[елезной] д[ороги], Дом творчества писателей — М. И. Цветаевой] (последнее, конечно — полностью!). Каким поездом Вы едете — мы Вас встретим, а Вы нас — конечно узнаете: я, все-таки, немножко — похожа, а сын похож на меня — ту, еще примета: он очень высокий. Пишите час отхода поезда, час прихода я высчитаю.
Дальше: если бы мы почему-нибудь — разминулись — спрашивайте Коммунистический проспект, Дом писателей (всякий знает), и, минуя Дом писателей, идите по Коммунистическому проспекту дальше, до самого конца, последний дом справа, дача Лисицыной, № 24, открывайте калитку, проходите куриный дворик, открывайте вторую калитку — и левое крыльцо — наше.
Но если вовремя известите — встретим непременно.
До свидания! Еще раз спасибо за стихи и память.
М. Ц.
Я живу — не в Доме, но письма идут — туда».
«Москва, 31-го мая 1940 г.
Милая Ольга Алексеевна.
Вчера, 30-го отправила Вам письмо с приглашением на 6-е, и вчера же узнала, что мы должны выехать уже 7-го и что, кроме того, я должна галопом переписывать свой грузинский перевод. Поэтому — увы — наша встреча откладывается. 3-го должна смотреть комнату, сдающуюся на лёто, как только устроюсь — напишу Вам, и увидимся уже в Москве.
Мне очень жаль, что так вышло, но кто из нас — хозяин своей судьбы?
Итак — до скорого свидания!
Я думаю — мы сможем увидеться около 12-го, когда хоть немножко устроюсь и сдам грузин.
М. Ц.»
В ноябре я была приглашена к Марине Ивановне [206] . Она жила на Чистопрудном бульваре около Покровских Ворот на 5-м этаже в комнате уехавшего на год полярника [207] . Мы были вдвоем. На столе приготовлен был чай, сахар, печенье.
206
Об этой встрече см. письмо М. И. Цветаевой от 17 ноября 1940 года к Т. Н. Кваниной, преподавателю русского языка и литературы, жене Н. Я. Москвина:
«Вчера, до Вас, у меня была одна женщина, которую я видела раз — час — в 1918 г. — ее ко мне привел Бальмонт, это была начинающая поэтесса, и она писала стихи про морковь (честное слово!) — и сама была румяная как морковь, — я даже удивилась. И вот, в прошлом году, в Голицыне, 21 год спустя, я получаю от нее письмо — со стихами (хорошие стихи, уже не про морковь, — начинались так: — Душа водопадная! Тобой я верю в страну…) — и потом еще несколько писем, и вчера мы, наконец, с ней свиделись, и — я совсем не знала, кого я увижу, я так хотела — любить! и — я просидела с ней три часа, мы говорили с ней о бывших друзьях и временах, мы (как будто) — люди одного мира, она умная, мне очень преданная, пишет стихи, и — Таня! я ничего не почувствовала, ни малейшего волнения, ни притяжения, и у меня был ледяной, разумный, даже резонный, голос (Таня, в эту минуту Вам за нее больно. Нет, пусть Вам будет больно за меня, потому что она-то все равно — счастливая, потому что она меня любит, а дело в том, всё дело в том, чтобы мы любили, чтобы у нас билось сердце — хотя бы разбивалось вдребезги! Я всегда разбивалась вдребезги, и все мои стихи — те самые серебряные сердечные дребезги).
Таня, у меня с той вчерашней гостьей общие корни, и мы одного возраста, и она тоже пишет стихи, и — Таня, я к ней ничего не почувствовала, а к Вам — с первого раза — всё» (Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 7. М., 1995, с. 702–703).
207
М. И. Цветаева снимала комнату в доме, расположенном по адресу: Покровский бульвар, 14/5.