Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
Шрифт:
М. Ц. говорила, что Гослит предлагает ей составить сборник для печати, и редактором назначен Леонид Тимофеев [208] ; спрашивала мнение о нем. «В выборе стихов у меня прежде всего — ответственность перед читателем».
Говорила о Муре, что он угрюм, замкнут, учится средне, презирает девочек. «Мы все были воспитаны на очарованье старины, а он признает только современность».
Говорила, что не пользуется лифтом, пугается его и не доверяет, предпочитает подниматься пешком.
208
Леонид Иванович Тимофеев (1904–1984) — литературовед, критик.
До того она жила в комнате при университете [209] и там дружила с полубродячим котом. Раз он на кого-то обиделся, залез на дерево и просидел в ветвях неделю. Когда М. Ц. уезжала, кот плакал. «Правда, правда, не я одна видела, и это был не насморк, слезы текли».
Переводную работу делала с удовольствием: «Это у меня в пальцах, дело души моей, мое ремесло. Переводить я могу строк 8—10 в день. Поэты плохи… Вот тут у меня поляк один, он пишет, что в лесу — камни. Я очень много гуляла в лесу с Муром, но камней в лесу не бывает».
209
С июля до конца августа 1940 года после отъезда из Голицына М. И. Цветаева с сыном жила в университетском доме (Герцена, 6) в квартире академика А. Н. Северцова.
Я еще раза два была в этой комнате. Раз принесла М. Ц. концентрат горохового супа, который она охотно приняла. Раз я застала ее за едой. Она сказала: «Не угощаю, потому что это ужасная гадость». После ее прихода ко мне пришла вернуть ей забытые очки. Окно было разузорено инеем. «Посмотрите, — сказала она, и в глазах ее мелькнул золотой огонек, — какой здесь вырос лес!» Когда я выходила в дверь, опять лукавый бесенок в глазах: «Вы, выходя в дверь, делаете такой изгиб (вертлявое телодвижение), и все так». «Спешу варить Муру курицу, он скоро вернется из школы. У соседки это торжественная церемония, а я очищу ее и брошу в кипяток: варись!»
Марина Цветаева была тогда худощава, измучена, с лицом бесцветно-серым. Седоватый завиток надо лбом, бледно-голубые глазки, выражение беспокойное и недоброе. Казалось, сейчас кикимора пойдет бочком прыгать, выкинет штучку, оцарапает, кувыркнется. Разговаривала она судорожно быстро, очень раздражительно, часто обрывая собеседника: «В мире физическом, я очень нетребовательна, но в мире духовном — нетерпима!» Одета была очень бедно — все — что-нибудь, какое-нибудь. Верхнее — беретик, холодная шубка с сереньким воротничком. «Поэтесса из Парижа! — смеялась она. — Все ждут шикарных туалетов, где же все это?»
Раза два она мне звонила по телефону, просила ехать с ней на рынок — искать Муру валенки наибольшего размера. Раз просила помочь ей переносить заброшенные где-то книги. Как-то я ее упрекнула, что она мне не позвонила. Она мельком взглянула и ответила: «Я звонила, но у вас ответили: „Она пошла в баню! Что это дает?“» Такого ответа у меня быть не могло.
Марина Цветаева отличалась абсолютной неспособностью ориентироваться на улицах и абсолютной неспособностью к арифметике. В Москве, в Париже, в Берлине она могла ходить только по коротким, давно знакомым дорогам или же с провожатым.
Ко мне она пришла 7 декабря 1940 года. Как мы сговорились, я встретила ее у выхода из метро. Был мороз, тьма, вьюга. Я вела под руку М. Ц., с трудом одолевая погоду. Она, ничего не замечая, безудержно болтала. «Ко мне по данному объявлению приходят предлагать комнаты много сумасшедших. Они мечтают, что у них огромные квартиры. Ко мне в Париж на мой 6-й этаж внезапно явилась Ида Рубинштейн [210] сделать заказ на стихи. Она была тогда любовницей самого богатого банкира и щедро мне заплатила. Один молодой человек ехал на пароходе в качестве миссионера и получил рану. Он решил ее зализывать, ведь собаки зализывают раны, и они заживают».
210
Ида Львовна Рубинштейн (1885–1960) — танцовщица, участвовала в «Парижских сезонах» С. П. Дягилева.
Как только Марина Цветаева вошла в мою комнату, она бросилась обнимать и ласкать кота Василия и кошку Зоею. Зося имела особенный успех. Затем она разделась, села за письменный стол и начала что-то писать. Я подумала — не снизошло ли на нее вдохновение, и робко спросила, что она пишет?
«Почему вас интересует? — сердито возразила М. И. — Это моя рабочая записная книжка, у вас тоже такая есть. Дома я бы записать не успела, а тут я могу». Я покорно принялась готовить чай, в надежде, что запись не слишком затянется. Наконец, М. Ц. с удовлетворением отложила ручку и положила тетрадь в матерчатую хозяйственную сумку, которую всегда брала с собой, приговаривая: «А вдруг я что-ни-будь куплю?»
Разговор был сбивчивый, скачущий. Обо мне — ни одного вопроса. Записываю, что запомнила.
«Люблю физику, ее загадочные законы притяжения и отталкивания, похожие на любовь и ненависть».
«Люблю все большое, ничего маленького. И кошек, а не котят. Кошками не брезгую, пускай спят на голове, как они это любят. Удивительна их манера появляться, осторожность при прохождении между вещами».
«Вы говорите — трудно. Трудно было всем. Новалис [211] сидел в окошке, Гете поздравлял герцогинь с днем рожденья».
211
Новапис (псевд., наст, имя и фамилия Фридрих фон Харденберг; 1772–1801) — немецкий писатель, философ.
«Нечего рассматривать ножки и ручки у красивой женщины, важно общее и целое».
«Глаза у Адалис — аллеи, но куда? В дом отдыха!»
«Книга принадлежит тому, кто её больше любит». (Она это иногда доказывала практически.)
«Это у вас гравюры. Я знаю, что такое гравюра».
«После такого обилия талантов — Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилев, Кузмин, Мандельштам, Ходасевич, — все это сидело за одним столом — природа должна успокоиться! Неудивительно, что сейчас нет имен».
Я сказала, что мне нравится её посвящение Маяковскому — «архангел-тяжеловоз» [212] . М. Ц. с удовольствием пробормотала стихи и прибавила: «Хам. Он в Париже безнадежно был влюблен в хорошенькую, сидел, как медведь, и молчал.
212
Цветаева М. И. Маяковскому. («Превыше крестов и труб…»)
(1921). — В кн.: Цветаева М. И. Указ. соч. Т. 2. М., 1994, с. 54–55.
Для устранения неточности, допущенной О. А. Мочаловой, процитируем две строфы из этого стихотворения:
Превыше крестов и труб, Крещенный в огне и дыме, Архангел — тяжелоступ — Здорово, в веках Владимир! Певец площадных чудес — Здорово, гордец чумазый, Что камнем — тяжеловес Избрал, не прельстясь алмазом.А она? Там во Франции — все на шутке, на улыбке. А вообще — люди, как везде. Приехал в Москву, и опять такая же история. Его самоубийство — прекрасный лирический поступок поэта».
«Я несколько раз выступала в Париже с чтением своих стихов. Был случай — после выступления получила брошь, с нарисованной на ней головой Рафаэля. В приложенной записке одно слово — „Вы“.
Волькенштейн [213] прочитал мне стихотворение своего 5-летнего сына: „Мост кирпичный, черепичный, пичный, пичный мост“. Мне нравится, передает ритм поезда».
213
Вероятно, речь идет о Владимире Михайловиче Волькенштейне (1883–1974) — драматурге и театральном деятеле, преподавателе ВЛХИ им. В. Я. Брюсова. В 1911–1921 годах он работал в литературной части МХТ, был автором пьес преимущественно на исторические темы; в трудах по теории драмы пропагандировал античные образцы и возрождение монументально-героической драмы.
После 1-го посещения я получила от М. Ц. письмо:
«Воскресенье, 8 декабря 1940 г.
Милая Ольга Алексеевна.
Хотите — меняться? Мне до зарезу нужен полный Державин, — хотите взамен мое нефритовое кольцо (жука), оно — счастливое и в нем вся мудрость Китая. Или — на что бы Вы, вообще, обменялись?
Назовите породу вещи, а я соображу.
Я бы Вам не предлагала, если бы Вы очень его любили, а я его — очень люблю.
Есть у меня и чудное ожерелье богемского хрусталя, — вдвое или втрое крупнее Вашего. Раз Вы эти вещи — любите.