Чтение онлайн

Таков наш веселый, симпатичный болгарский друг. И каждая встреча с ним — это непременная радость и улыбка. И не случайно все, кто его знает, говорят обычно о Тодорове кратко — просто Ангел.

Много лет назад, когда я впервые попал в Болгарию, меня угостили очень приятным красным вином.

— Как оно называется? — поинтересовался я.

— «Мелник».

— «Мельник»? — переспросил я.

— Нет, «Мелник», — возразили мне.

Позднее я узнал, что в болгарском языке очень редко употребляется мягкий согласный и букву «л» наши друзья выговаривают твердо: началник, калмар, импулс, неволник и т. д.

И вот несколько лет спустя, оказавшись в Софии, я зашел в магазин, чтобы купить бутылку вина.

— Какое вы хотите вино? — спросил меня продавец.

— «Мелник», — на болгарский манер ответил я.

— Ну зачем же, дорогой друг, так насиловать себя, — возразил продавец. — Говорите «Мельник», как принято у вас. Мы, болгары, теперь отлично разбираемся в тонкостях русского языка.

Я сердечно поблагодарил продавца за любезность, а он меня — за покупку.

А на днях по случаю именин жены мне опять пришлось зайти за вином в магазин. Но уже в наш, московский. Продавец спросил:

— Какое вам дать вино?

Я указал на знакомую этикетку:

— «Мельник».

— Уважаемый покупатель, — наставительно сказал мне продавец, — надо говорить «Мелник». Согласитесь, что вам было бы не очень приятно, если бы в вашем присутствии искажали ваш родной язык?

— Но ведь сейчас болгары меня не слышат!

— Ну и что ж. Зато слышу я — их друг.

И кто бы мог подумать, что это простое слово, обозначающее профессию человека, размалывающего зерно, может оказаться таким трудным…

Это случилось в Хиссаре — курортном городе, который известен не только в Болгарии. Я приехал сюда ранней весной, возвращаясь из Габрово. Воспользовавшись гостеприимством здешнего писательского дома отдыха, я решил провести тут десяток дней и в спокойной обстановке заняться переводом на русский язык новых габровских анекдотов. Ими снабдили меня мои габровские друзья. Работа шла успешно, тем более что я, можно сказать, совмещал ее с отдыхом и лечением.

Дело в том, что, наблюдая за жизнью городка из окна своей вознесенной под самую крышу комнаты, я обратил внимание на то, что регулярно, в одни и те же утренние и вечерние часы, улицы городка наполнялись разнообразным людом — мужчинами, женщинами, стариками, детьми, которые, вооружившись всевозможными сосудами, шли к источнику за целебной хиссарской водой. Сосуды были действительно разные — бутылки в ивовом оплетье, термосы, графины, чайники, канистры, кувшины… А одна супружеская чета — старик и старуха — несла даже детскую ванночку, оставшуюся, видимо, старикам в наследство от возмужавшего внука или внучки. Они явно брали воду про запас, чтобы не являться к источнику каждый день.

Мог ли я удержаться от такого повального увлечения? Конечно, нет! Купил в ближайшем киоске термос и влился в общую шеренгу жаждущих чудесного исцеления. Так вот и шло: я перекладывал на русский язык очередную габровскую мини-историю и запивал ее глотком воды из термоса. И явственно ощущал, что самочувствие мое улучшается, правда, не зная, чему это приписать: целебной ли хиссарской воде или не менее целебному габровскому юмору?

Во всяком случае, я решил посоветоваться на этот счет с врачом, который изредка навещал наш писательский дом. Я спросил его:

— Доктор, а правда ли, что хиссарская вода очень хорошая?

Учитывая, с кем он говорит, доктор ответил:

— Просто отличная! Она, правда, не приносит никакой пользы, но зато и безвредна, как совершенно точно показали мои исследования.

Однако наступил подходящий момент сказать несколько слов о нашем докторе. Стройный, подтянутый, с лихо закрученными усами, он напоминал дуэлянта XVIII века или современного провинциального транжира казенных денег, но никак не эскулапа, с образом которого у меня всегда ассоциировалась солидность, умеренность и скромность. Бегло обследовав меня, он громко произносил «отлично» и уходил пружинистой кавалерийской походкой. А мне оставалось лишь догадываться, относится ли это восторженное восклицание к утреннему настроению врача-дуэлянта или к показателям моего артериального давления.

Тут я подхожу к кульминации моей истории. Однажды я сказал врачу, что неплохо было бы исследовать мою кровь и узнать, как обстоит дело с моим застарелым диабетом.

— Нет ничего проще, — не задумываясь, ответил он. — Завтра рано утром я зайду за вами и отведу в наш госпиталь (там было его основное место работы). Только ничего не ешьте и не пейте, даже глотка нашей хиссарской воды, хотя, я вижу, вы теперь не можете без нее обходиться.

Назавтра, рано утром, он привел меня в госпитальную лабораторию и, обратившись к одной из лаборанток, сказал:

— Это русский, он живет в писательском доме отдыха. Надо сделать ему анализ крови на сахар.

И пружинистой кавалерийской походкой удалился по своим дуэльно-врачебным делам.

Лаборантка, симпатичная женщина лет тридцати семи — тридцати восьми, приветливо улыбнулась, указала мне на стоящий рядом стул и занялась анализами. Все дело не заняло и трех минут. Я поблагодарил любезную женщину и отправился к себе.

На другое утро, придя в столовую, я увидел рядом со своим прибором свернутый вдвое листок, вырванный из тетрадки. Развернув его, я прочел: «Товарищ Иван: ваш сахар в крови 138 %. Любка Ивчева».

Вот, вероятно, как это случилось. Легкомысленный медик-дуэлянт не сообщил лаборантке моей фамилии, и та оказалась в затруднении: кому же адресовать результаты анализа? А потом вспомнила, что тридцать лет назад, когда она была семи-восьмилетней девочкой, всех советских солдат-освободителей называли Иванами. И она решила присвоить это громкое имя мне, хотя я не был на Шипке, а воевал совсем в другой стороне…

До сих пор я храню среди рукописей и этот листок из тетрадки, в котором болгарская женщина причислила меня к славному племени Иванов, которых только в одной Москве, говорят, насчитывается полмиллиона, а может быть, даже и целый миллион. Что ж, пусть одним Иваном будет больше. Ведь, как подсчитали бы габровцы, превратившись в Ивана, я стал расходовать при написании своего имени не шесть букв, как раньше, а только четыре. А это уже огромная экономия!

Дело было так. Я приехал в Габрово как раз в то утро, когда здесь только что начался один из первых фестивалей юмора и сатиры. И сразу же очутился в гуще ликующей и смеющейся толпы габровцев. Примерно в середине праздника я встретил своего старого друга, писателя-юмориста Петра Незнакомова, который тоже приехал в Габрово утром. Встретившись, мы уже не расставались и путешествовали по всем фестивальным «точкам» вдвоем.

Но вот отгремели самые неутомимые оркестры, умолкли самые голосистые певцы. Была уже поздняя ночь. И тут Петр вспомнил о своей машине, которую он, приехав из Софии, бросил где-то в городе, спеша на праздник.