Чтение онлайн

– Вы не думаете, что нам следует вернуться туда? Пьеса продолжается, но нам уже тут, по-моему, ждать нечего.

– Конечно. Прекрасней она быть не может.
– И Эрвин Ланна просто добавил: - Я люблю ее.

А Мангольф вышел из своей закрытой ложи и потребовал, чтобы ему отперли дверь за кулисы.

После разрыва с Леей он учредил слежку за ней, чтобы узнать, не собирается ли она покончить с собой. Женщина-детектив, заменившая ее прислугу, обшарила всю квартиру в поисках яда. Она ничего не нашла, - однако Мангольф не успокоился. Значит, она держит яд при себе! При первой же встрече с ним она могла принять этот яд прямо на улице или, чего доброго, отравиться в день его свадьбы. Он не решался показываться открыто; ее хитрость удалась, она держала его под угрозой. Все эти недели он ненавидел ее - и никогда еще так сильно ее не желал. Ему надо было освободиться от нее, будь то насильственным путем. Он придумывал, как бы удалить ее из Берлина полицейскими мерами; пусть она где-нибудь вдали осуществит свою угрозу. Нет! Боже упаси! И раскаяние, тоска, страх гнали его к ее дому. А она стояла у окна и смотрела вниз сквозь штору, пронизывая взглядом тень, в которой он укрывался: каждый искал глаза другого и не находил, а только угадывал их.

В день его свадьбы она сидела дома и никого не впускала к себе, так сообщила ему нанятая им шпионка. Вот она - развязка! Быть может, сейчас уже его возлюбленная, мертвая и обезображенная, покоится на ложе, которое хранит память об их наслаждениях. "Она умерла?" - был невысказанный вопрос Мангольфа к ее брату. Покушение Куршмида одновременно с испугом породило робкую надежду, что мстительница, наконец, удовлетворена, что она перестанет его мучить и избавит от своего самоубийства. Но едва он почувствовал себя в безопасности, сразу же за свадебной трапезой беспокойство и страсть вновь завладели им. Под каким-то предлогом он отсрочил отъезд с молодой женой до вечера, а вечером нанятый им рассыльный привез настоятельный вызов в министерство. Он бросился в театр, он прокрался в ложу.

Господи, что за женщина! Сколько красоты в самоотречении! Сколько очарования даже в скорби! Он не мог примириться со своей утратой, впервые в жизни Мангольф не владел собой. Он твердил себе то, что было ясно даже ее брату: "Вы должны бежать друг от друга, как от чумы!" Да, он прекрасно сознавал все последствия своей слабости. Вторично покинутая Кнак становилась непреодолимым препятствием для его карьеры, ведь он - не Толлебен. И все же потрясающие сцены второго акта делали его безоружным. Блаженное самозаклание ее сердца разрушило в душе неверного любовника все преграды.

Горестное сияние, пронизавшее ее насквозь, вселило в него неожиданную силу для жертвы, о которой он и не помышлял, когда видел возлюбленную в сиянии счастья. Он принадлежит ей, она - ему.

Итак, он встал, полный решимости, и пошел к ней.

Она как раз входила к себе в уборную и собиралась в изнеможении опуститься на стул. Увидев его, она остановилась. Лицо ее выражало удовлетворение и усталость. Она услышала его слова:

– Я пришел сказать тебе, Леа, что твердо решил развестись с женой, никогда больше ее не видеть и жениться на тебе.

Тут только она села. Но лицо по-прежнему выражало удовлетворение и усталость.

– Неужели ты дошел до этого, милый?
– нежно сказала она.
– Да, я была в ударе нынче вечером. Ты очень любезен, что улучил время посмотреть меня. Что касается остального, - в голосе ее звучала только легкая грусть, - все миновало. Все перегорело в сегодняшней моей игре. Мне было не легко. Ты не вправе требовать от меня повторения.
– Она встала, отошла к стене и кончила строго и в то же время жалобно: - Повторения я бы, пожалуй, не вынесла, милый. А ведь ты неизбежно снова покинул бы меня. Я знаю лучший исход, с сегодняшнего вечера знаю, что он лучший. Ты останешься с женой, и она будет мне лучшей порукой, что ты больше не изменишь мне.

Он замер на миг, потом бросился к ней, приник к ее руке и застыл над ее рукой, уничтоженный и благодарный - благодарный за избавление от страшной опасности. Она же с жалостью коснулась его волос, и незримые для него слезы закапали на них - скудная награда за принесенную в жертву гордость и за столь великое самоотречение.

ГЛАВА II

Салон Альтгот

Не успел Терра решить вопрос, идти ли ему к Ланна, или нет, как получил настойчивое напоминание.

Он хотел избегнуть официальности, а потому вошел не с Вильгельмштрассе. Как некогда, он проник через маленькую калитку подле Бранденбургских ворот, миновал романтическую виллу, которая называлась министерством иностранных дел, пересек сад и вышел к самой главной цитадели власти, к новой резиденции Ланна. Гордая и нарядная стояла она среди зелени; издали можно было подумать, что это загородная вилла, а не правительственное здание; плющ вился в промежутках между высокими, сводчатыми застекленными дверьми, старые деревья осеняли оба длинных крыла здания, но главный фасад - стройные колонны, высокие окна - открыто выступал вперед. Из круглых слуховых окошек под стрельчатой крышей глядели былые века.

Уверенным шагом Терра подошел к главному зданию, решив не смущаться торжественностью обстановки.

– Господин рейхсканцлер ждет меня!
– крикнул он уже издали, когда открылась одна из застекленных дверей.

– Правда, не с этой стороны, - сказал какой-то приятный господин, приветливо впуская гостя.

"Тайный советник фон..." - догадался Терра и пояснил:

– Ввиду того, что я приглашен в сугубо частном порядке, я и счел возможным пройти прямо в кабинет графа.
– Он увидел вдали письменный стол.

– Рабочий кабинет рейхсканцлера теперь не здесь, - сообщил тайный советник.
– Здесь он был во времена Бисмарка, для удобства, ввиду близости канцелярий, которые все помещаются с этой стороны. Бисмарк мог послать даже свою собаку, и чиновники являлись мигом, дисциплина соблюдалась строго.

Тайный советник прикидывался простодушным и сердечным, по-видимому ему было дано поручение занять гостя разговором. И так как лицо гостя становилось все нетерпеливее, он рассыпался вовсю.

– После Бисмарка здесь работал только его непосредственный преемник. Он приказал вырубить лучшие деревья перед окнами. Услышав об этом, Бисмарк сразу дал ему оценку: славянин!

– Весьма примечательно, - сказал Терра и опустил углы рта.

– Вы, может быть, интересуетесь старыми картинами?
– осведомился тайный советник.
– Наш теперешний начальник заимствовал некоторые полотна из королевских музеев.

С помощью картин он заманил непокладистого гостя через комнату с кричаще-пестрой мебелью в вестибюль. Там он свободно вздохнул, передав его лакею. С этим новым молчаливым проводником Терра, тоже вздохнув свободно, добрался до второго этажа.

В передней стоял еще один лакей, уже в ливрее.

– Господин Зехтинг, - спросил первый лакей, - там кто-нибудь есть?

– У его сиятельства нет никого, и его сиятельства тоже здесь нет, ответил Зехтинг.

– А где же он?

– Он в мемориальной комнате, - сказал Зехтинг.

Итак, от дверей этого кабинета Терра тоже пришлось повернуть назад. Идти надо было через гигантскую двухсветную залу, расположенную по ширине всего здания и пышно позолоченную.

– Зал заседаний, - сказал старый лакей с ударением, внезапно повернувшись к Терра. Терра почтительно наклонил голову.
– Только захочет ли он вас принять?
– сказал лакей и замешкался у двери, к которой они приблизились. К его удивлению, гость просто постучал в дверь и немедленно вошел в комнату.

Ему следовало войти на минуту позже, рейхсканцлер еще не успел принять ту позу, какую считал подходящей. По-старопрусски прямо и неподвижно сидел он, читая телеграммы, в большом вольтеровском кресле между окном и печью, похожей на печку в ванной. Поджав губы, он медленно поднял на вошедшего взгляд поверх роговых очков.

Жестом указав на стул, преемник Бисмарка продолжал чтение.

– Господин адвокат, я должен вас предостеречь, вы сами себе вредите, промолвил он, наконец, сухо и многозначительно.
– Пусть бы ваши коллеги социалисты избавляли от тюрьмы рабочих, подстрекавших других рабочих к забастовке, а вам незачем в это вмешиваться.