Чтение онлайн

Анатолий осунулся. Под глазами появились мешки.

Однажды Анатолий сказал, что хочет переписать квартиру на нее, а сам уйдет в монастырь. Майя не поверила.

Через два дня она застала Анатолия в дверях с вещами. Он вернулся на кухню, где сорвал с холодильника прощальное письмо.

«Ты действительно уходишь?» – спросила она.

«Да».

Майя не знала, что сказать. Она чувствовала вину. Но какая вина, в чем ее вина? В том, что Анатолий сделал так, как мечтал?

«Ну, тогда пока».

«Я тебя люблю», – сказал он и стоял, ожидая ответа. Когда стоять молча не осталось сил, Анатолий ушел.

Майя хотела что-то крикнуть, но не знала что.

Больше она его не видела и ничего не слышала о нем.

Майя поселилась в доме Анатолия. Женя перебралась в сатсанг Искрирамса и стала девушкой в золотом трико. Майя осталась одна.

Три раза в неделю ходила на цигун, а потом еще и на йогу. В постели перед сном или отмокая в ванне, она часто фантазировала. Хотелось теплого тела.

Она сблизилась с одним молодым человеком с факультета. Занимаясь любовью в квартире Анатолия, Майя ощутила себя опустошенной.

– У меня такое впечатление, будто ты терпела. Я тебе неприятен? – спросил юноша.

Больше у них ничего не было.

Позвонила Женя. Она вернулась в Луганск и хотела ее видеть. Женя предложила пойти на драм-н-бейс. Майя согласилась. В клубе она познакомилась с юношей по имени Эдик. Утро они встретили в постели, но секса снова не получилось. Горло сжималось от слез, и Майя заплакала.

Во вторник он пригласил ее в клуб. Они сидели в чилауте большой компанией, курили кальян, говорили наперебой. Эдик обнял ее и держал так целый вечер.

Следующего звонка Майя уже ждала. Он позвонил через день, сказал, что в субботу будет опен-эйр за городом.

Майя оделась в лазурно-оранжевое платье до пят.

Был конец июля. Они приехали в село, а оттуда шли полтора часа пешком. От села тянулась процессия трансеров. Перед глазами мельтешили футболки с изображением грибов, эльфов и инопланетян с косяком, которые показывают всем «фак».

Они вышли на поляну, увешанную флуоресцентной паутиной и спиралями ДНК.

– На, – сказал Эдик. – Глотай. Грибов не удалось пробить, нашлись марки.

Майя разжевала марку и села возле огня. Боль в груди просила ее внимания, а она только загоняла ее глубже.

– Меня торкает, – сказала она. – Слышите, эй! Меня торкает.

Майя разрыдалась над своей никчемностью.

– Всегда и всех любить, всегда и всех любить, всегда и всех… – шептала она.

Потом она просила: показывай еще, Господи, показывай, какая я. Показывай, чтобы знала, как жить. А еще позже голосила: ой, не показывай, Боженька, что будет, ой, не показывай, а то страшно, страшно смотреть, ой, как страшно.

А потом молилась пресвятым угодникам, каялась и просила заступиться.

После трипа Майя перешла на think positive. В жизни ничего страшного произойти не может, потому что это просто реалистичный сон, bad trip космического сознания, ее отпустит, и она раскинется на всю вселенную. Ом, ом, ом.

Она нашла работу. Ей предложили быть ведущей на телевидении.

Под осень Майю стало закрывать. Дожди, депрессии, голый город. На ее заявление об увольнении редактор предложила повышение. Майя согласилась и вскоре стала знаменитостью. Ее зарплата выросла. Ее накрыло сильнее, и она ночью сбежала из Луганска в Киев, чтобы больше не возвращаться.

Она взяла кредит, открыла бюро психодизайна. Расширила штат, открыла йога-студию и попала в струю.

Ей делали комплименты. На нее засматривались на улице.

Когда ей стукнуло двадцать восемь, Майя решила, что она лесбиянка, и имела один лесбийский опыт.

Ей продолжали давать двадцать. Майя сменила деловой гардероб на потертые джинсы и маечки, обувала кеды за семьсот баксов и ходила на концерты легенд эйсид-хауса.

Иногда она курила марихуану, чтобы как следует подрочить. Иногда заказывала саль-вию-«двадцатку».

Ей захотелось уехать из Киева. Думала переехать во Львов. Когда она слушала «Пиккардийскую терцию», на глаза наворачивались слезы.

Когда она собралась продавать бизнес и уезжать во Львов, ей пришел заказ на оформление чилаута в небольшой, но состоятельной студии звукозаписи. Майя решила, что это будет ее последний заказ в Киеве, и поехала на объект изучать ситуацию.

На студии она заметила франта с изрытым оспинами лицом. «Нет ничего хуже, чем влюбиться в человека с такой кожей», – подумала она.

На следующий день она искала случая встретиться с ним. Под вечер он сам зашел в чилаут выпить кофе. Они разговорились.

Франт оказался композитором и музыкантом, временно работал на студии звукорежиссером. Его звали Яков, Яков Горах-Евлампия. Он был из Львова.

Он спросил, чем она занималась до этой работы.

– Вела прогноз погоды, – ответила Майя.

Франт сел за рояль и наиграл мелодию, от которой у нее сжалось горло.

– Узнаешь? – спросил он.

Она кивнула, сдерживаясь, чтобы не расплакаться:

– Мелодия из прогноза погоды после новостей… Музыка из моего детства.

– Мари Лафоре. «Манчестер и Ливерпуль».

Майя вспоминала слова песни, но все, что ей удалось восстановить, это припев: «Je t\'aime, je t\'aime…»

Дома Майя скачала песню Мари Лафоре и целый вечер слушала ее, заливаясь плачем.

На третий вечер они занимались любовью на ярком диване, который она придумала для чилаута, пока не перевернули его. Потом они переместились на рояль, и Майя молотила кулаками по клавишам, по белым и по черным, не в силах сдержаться, да и не желая сдерживаться.

Диван, который теперь лежал перевернутый среди рабочей пленки и ведер с краской, она придумала сама. Она сделала его похожим на тот, что был в клубе в Луганске, но это уже не имело значения.

9

Он был первым мужчиной с безупречным чувством вкуса, но больше всего их роднила гордыня.

Когда он сказал, что переезжает из Киева во Львов, Майя начала собирать вещи, чтобы поехать вместе с ним. Она не сомневалась, потому что знала, что так нужно, и все, что должно произойти, произойдет – хочет она этого или нет.