Чтение онлайн

– Сударыня, мне-то не лгите, – он страшно нахмурился и шагнул к девушке, которая испуганно попятилась. – Значит, как целовать меня, так я хорош, а как погибнуть вместе, так я леший.

– А что такого? – она похлопала ресницами. – Кроме вас тут некому меня целовать, но ведь любопытно же. Подумаешь поцеловала разок. Не убудет от вас.

– Не разок, – он свел брови к переносице. – И не я первый сунулся к вам за поцелуем.

– О, мон дьё, – она закатила глаза. – Все припомнили? Теперь еще и упрекать станете? Ну так давайте, самое время!

Бартенев разозлился, удивляясь, что все еще способен на это. Он оглядел поляну, колодец и деревья, пробежался взглядом по стремительно темнеющему небу и увидал первые звезды, какие засияли ярко и переливчато.

– Софья Андревна, – вздохнул, – только вы можете превратить день казни в потеху. Когда мы отсюда выберемся, я сразу же поеду к Глинским просить вас в жены. Если мне откажут, я подкуплю их. Отдам все, что у меня есть за одну только возможность жить так, как сейчас. Чувствовать, ощущать жизнь даже тогда, когда она вот-вот оборвется. Вы изумительны.

– Вот зачем? – Софья надула губы, все еще румяные после его поцелуя. – Зачем вы так говорите? Молчали ли бы, как раньше, оставались бы Щелыковским лешим.

– Я уже никогда не буду прежним, синичка, – он улыбнулся. – И все по твоей вине.

– Опять упрекает, – она вздохнула и улыбнулась ему в ответ. – Правды ради, никто кроме вас не смог бы так разозлить меня в день смерти.

– Софья Андревна, – Бартенев опять качнулся к ней, – давайте я попробую вас обрадовать? Вдруг получится?

Он поймал хрупкую девушку в объятия и целовал жадно и сладко, чувствуя и свое счастье и ее: Софья крепко держалась за ворот его шубы и тянула к себе, словно боялась отпустить.

Бартенев потерялся, отпустил тревогу, крепко прижимая к себе маленькую стихию, которая дарила большую радость. Он не заметил, что сумерки уступили место вечеру, потухли и оставили после себя прозрачную морозную темноту, которую нарушал лишь отблеск яркого костра. Искры от поленьев взвивались, стремились ввысь, подгоняемые белым дымком.

– Алёша, что это? – Софья вздрогнула. – Ты слышишь?

– Слышу, синичка, – он прижал девушку к своему боку, понимая, что Стужа не просто близко, а почти здесь.

Легкий перезвон веток, покрывшихся коркой льда, блеск сугробов, заледеневших и блестящих теперь в свете костра. Над Голубым ключиком засиял нестерпимый свет, а по лесу прошелестел тихий и жуткий нечеловеческих стон.

Бартенев понял, что последняя надежда – чудесный галантус – которую подарила ему Софья, уже не сбудется: пришло время жертвы. Он шагнул ближе к костру, спрятав за спиной Софью, которая отчаянно пыталась выглядеть спокойной.

– Это конец, Алёша? – спросила она тихо.

– Нет, синичка, это начало, – он сжал кулаки, собирая всю волшбу, которую накопил в доме Кутузовых, и приготовился к бою.

– Алексей Петрович! – Громкий окрик заставил Бартенева вздрогнуть. – Письмо!

Из кустов с треском вывалился Герасим: в распахнутом тулупе, с окровавленной бровью и широкой улыбкой на лице.

– Герася! – Софья бросилась к приятелю.

Бартенев опередил барышню, выхватил из рук мужика смятое, разорванное письмо и принялся читать. Тишина, которая повисла вокруг него, отчетливо звучала нетерпением и той самой надеждой, какая была великим даром Софьи Петти.

Через минуту, Алексей свернул отцовское послание, спрятал его за пазуху и сказал уверенно:

– Теперь мы посмотрим кто кого.

– Герасинька, родненький, кто ж тебя? – Софья гладила мужика по плечу.

– Родька, сучья титька, встретил нотариуса у полога и нашептал Кутузовым! Те и прибрали все к рукам! – ругался Герасим. – Хорошо, Вера Семённа увидала. Я сунул в морду Алексашке, спёр письмо и ходу. У ворот подрался и тикать. У поворота лодашь встала и уперлась, пришлось сигать по сугробам. Замерз, бежал, сам позвякивал не хуже колокольца.

– Герасим, быстро домой, – приказал Бартенев. – Бегом! Добежишь до лошади и гони, что есть сил. Понял?!

– Ага, – мужик плотнее запахнул тулуп и полез в кусты. Уже оттуда прокричал: – Врежьте Карачуну, чтоб не опомнился!

– Алёша, ну что там? – Софья подпрыгивала от нетерпения.

– Увидишь, – он кивнул в кторону колодца. – Вставай ближе к Голубому ключику и смотри.

Бартенев дождался, пока барышня встанет у края колодца, подошел сам и достал кинжал из-за пояса.

– Хотите меня зарезать? – Софья недоверчиво смотрела на клинок.

– Вам так не повезет, – Бартенев быстро полоснул себя по кисти руки, протянул ее и уронил каплю крови в Голубой ключик.

Долгий миг ничего не происходило, но после вода в колодце засияла ярким голубым светом, закрутилась водоворотом, и из бездны показалась прозрачная женщина. Она встала на воду, будто на твердь, широко развела руки в стороны и глубоко вздохнула:

– Сын, стало быть, – прошептала да жутко: голос мёртвой прошелестел над поляной, оттолкнулся от заледеневших сугробов и полетел ввысь к звездам. – Не бойся, мальчик, сделаю все, что смогу. Ради Петруши.

Она изогнулась, провела пальцами по волосам, а после встряхнула руками, словно брызнула водицей. Вокруг Голубого ключика появился сияющий круг, вот в него и поманила прозрачная:

– Не выходите из света. Иначе – смерть, – и застыла истуканом, глядя мертвыми глазами в лесную чащу.

– Спасибо, Елена, – Бартенев поклонился, спрятал за спину Софью и повернулся туда, куда смотрела мертвая.

Деревья застонали, согнулись, будто неведомая сила прижала их к земле, а через миг на поляну вышел старик с долгим посохом в морщинистой руке с крючковатыми перстами. Его длинная шуба, какая виделась лоскутами снега и вьюги, стелилась за ним по земле, оставляя за собой толстую корку льда. Седая борода пласталась по груди, осыпаясь инеем. В то же мгновение с ветки упала обледеневшая птица, а костер, поник, затухая.

– Страдалица Елена – прошептал старик, выпустив изо рта облако узорчатого морозного пара. – Супротив меня пошла? Думаешь, одолеть Карачуна?

Елена не шелохнулась, замер и Бартенев, зная, что и Софья за его спиной перестала дышать.

– Горячие сердца, горячая вода, – проскрипел старик. – Не спасетесь, поздно уж.

Бартенев заглянул в глаза древнего Зла и обмер: в тот миг он понял, что лучше смерть, чем адские муки, которые сулил взор Мороза.

– Смелый? – старик двинулся к Алексею и протянул посох, едва не коснувшись его лба. – Где моё? Отдай.