Чтение онлайн

– Ты говоришь со мной, потому что чувствуешь свое бессилие, – Бартенев не отступил, стоял прямо и без страха смотрел на древнего. – Ты говоришь со мной, потому что сам не хочешь сгинуть. Ты хозяин, а я – твое спасение.

– Спасение, – Карачун страшно захохотал. – Если я ее заберу, ты жить не станешь. Ай не так?

– Не стану, – Алексей кивнул, – но и ты погибнешь. Еще пятьдесят лет ты не протянешь, а жертвы более не будет. Отпусти ее, а я помогу.

Софья сжалась, зная, – еще миг и она упадет. Не чувствовала ног, мороз сковал, словно тисками, выпивал последние силы и пожирал последние крохи тепла. Она видела, как тяжко приходится Елене, какая стала и вовсе прозрачной, болезненно кривилась и кусала губы.

– Что, плохо? – ухмылялся Карчун. – Будет хуже!

– А это мы еще поглядим, – Бартенев разозлился, разжал кулаки, и поляна окуталась пламенем, какое вспыхнуло ярко и мгновенно согрело. Софья вздохнула легче, приметив, что и Елене стало проще: она выпрямилась и снова застыла, глядя на высокие елки, с которых вьюга сметала снег.

– Кусаешься, щеня? – Карачун поморщился. – Долго не выдержишь супротив меня!

– Так и тебе несладко приходится, – Бартенев смотрел грозно. – Что так? Сил мало? Будет хуже!

Софья с замиранием сердца смотрела на бой меж льдом и пламенем, боялась за Бартенева, позабыв о себе. Сто раз пожалела, что не смогла уговорить его остаться у Очага в усадьбе Кутузовых, не сдержалась и заплакала:

– Дедушка, хватит! – крикнула отчаянно. – Забери меня! Отпусти его! Всех отпусти, я одна буду греть Ключик! Освободи, не мучай обречениц!

– Софья, не смей, – злобно прошипел Бартенев. – Не смей.

Меж тем Карачун, отступил на шаг, едва не выронив посох из скрюченных пальцев, а после и вьюга сошла на нет, снег улегся и засиял с лунном свете не хуже звезд. Тишина окутала страшную поляну, повисла над Ключиком, ее нарушало тяжелое дыхание Бартенева и тихий стон Елены.

– Соглашайся, – сказал Алексей, тяжело дыша. – Соглашайся, Мороз. Иного пути нет.

Карачун двинулся вокруг поляны, полы его жуткой шубы волочились за ним, оставляя на снегу ледяные полосы. Он опять остановился возле колодца и опять глядел на Елену:

– Чуешь, что воля близка? – спросил древний у прозрачной. – Ждешь, уповаешь?

– Да, – ответила узница Голубого ключика. – И ты чуешь.

Древний умолк и застыл, глядя ровно туда, куда смотрела прозрачная обреченица. Пальцы его двигались, словно змеи, поглаживая посох.

– Синичка, продержись еще немного, – прошептал Бартенев, посылая Софье лоскут пламени из раскрытой ладони. – Еще немного.

– Алёша, миленький, я продержусь, – она обняла его и прижалась щекой к вороту шубы. – Только и ты продержись.

– Шепчутся, – проворчал древний. – Страх совсем потеряли.

– Без страха пришли, без страха и уйдем, – ответил Бартенев, прижимая к себе Софью.

– Тогда вот тебе мое слово, человече, – Карачун легонько ударил посохом о землю. – Пообещаешь, что обо мне будут помнить. Не исполнишь, я вернусь и заберу твою синичку. Сроку тебе – год, потом пеняй на себя.

Софья почувствовала, как Бартенев выдохнул, и как в ней самой затеплилась и разгорелась искра последней надежды.

– Обещаю, – Алексей кивнул. – Мы уходим, прощай.

Он взял Софью за руку и потянул за собой, она же, послушно двинулась с поляны, но поняла: уйти не может.

– Дедушка, – вырвала свою ладонь из цепких пальцев Бартенева и бросилась к Карачуну, – отпусти их. Отпусти страдалиц.

– Дурёха, – древний покачал головой. – На что они тебе? Сама спасайся.

– Не могу, – Софья заплакала. – Не могу.

– Так иди к ним, – Карачун опять навис над хрупкой девушкой.

– Хочешь доброй памяти, так сделай хорошее, – Софья утерла слезы варежкой. – Освободи, не терзай более. Они отдали свой долг сполна.

– Замерзнет Ключик-то, – совсем по стариковски сказал Карачун и тяжело оперся на посох.

– Никогда, – прошелестел тихий голос Елены. – Никогда не замерзнет. Полон нерастраченной любовью. Вода все помнит, вода все сбережет.

Древний вздохнул:

– Ладно, синичка, получай своих обречениц, – он едва ли не лениво махнул рукой, с какой сорвался сноп голубых искр, а после развернулся и пошел в лес.

Софья смотрела ему вослед, глядя на шубу, за какой тянулись полосы льда, переливаясь в мертвенном свете луны.

– Софья! – Бартенев подхватил ее и потянул вон с окаянной поляны. – Уходим!

В тот миг, когда оба отошли шагов на десять от Голубого ключика, раздался страшный многоголосый стон: колодец вспыхнул белым светом и вытолкнул из себя сонм прозрачных женских силуэтов, какие, будто птицы, устремились в небо.

Не в силах отвести глаз от освобожденных узниц, Софья застыла, крепко держась за руку Бартенева:

– Алёша, ужель мы смогли?

– Смогли, синичка.

Долго еще сиял белесый свет, долго разлетались обреченицы из колодца, но и этому пришел конец. У Ключика осталась лишь Елена, какая стояла одиноко и, будто дожидалась чего-то. Вскоре возле нее показался мужчина, взял ее за руку, а после обратился к Бартеневу:

– Спасибо, сын, – сказал тихо.

– Тебе спасибо, отец, – ответил Алексей. – С того света, а все ж помог. Плохо тебе там?

Софья почувствовала, как ее затрясло, замурашило. Поняла, что видит перед собой усопшего отца Бартенева и обезмолвела от ужаса.

– Теперь хорошо, – мертвый улыбнулся. – А за матушку свою не тревожься, она, чистая душа, возле престола Господня обретается. Смотрит сверху и о тебе радуется. Прощай, сын.

– Прощай... – Бартенев крепко обнял Софью и прижал к своему боку, а она смотрела широко распахнутыми глазами, как Елена и мертвый становятся легкой дымкой, как подхватывает их ветерок и развеивает по лесу.

– Господи, спаси и сохрани, – барышня очнулась и перекрестилась.

– Софья, еще немного, – Бартенев тянул ее через кусты на дорогу. – Продержись, синичка моя, продержись.

– Алёша, теперь я все выдержу, все, – говорила она, чувствуя, как подгибаются колени.

– К дому, быстро. Там согреемся и сразу в путь.

– Софья, крепись, – Бартенев уж видел свет, какой лился из окон Щелыковской усадьбы. – Еще шагов с полсотни.

– Иду, Алёша, – барышня поскользнулась и едва не рухнула.

– Держу, – Алексей подхватил тоненькую на руки и понес к теплу.

Знал, как тяжко приходится Софье, сам с трудом держался на ногах, но радость победы и удачного избавления от скорой смерти, придавала сил.