Чтение онлайн

– Ну и рассердился бы и что? Какой-никакой, а дворянин. Убить не убьет, калекой не сделает, – она беспечно махнула рукой. – Едем, голубчик, домой, гостей надо принять. Кто там нынче? Британские купцы? Поторопимся, дядюшка-то по-аглицки не говорит.

Пока Алексей смотрел вослед уезжающей колымаге, в его голове сложилась мысль, поразив своею очевидностью: барышня поскользнулась нарочно, но совершенно точно не искала знакомства ради него самого. Софье Петти нужна была «Русская волшба», а не богатый супруг. Бартенев не рассердился на «лешака» и был заинтригован расчетливым притворством юной дворянки, в котором не оказалось алчности, а всего лишь желание прочесть книгу.

– Пока я был на войне, девицы потянулись к знаниям? – спросил он у чугунных ворот и решительно зашагал к дому.

В широкой передней сбросил шубу на руки слуге и отправился в кабинет – просторную, богато убранную комнату. Присел было за стол, потянулся разобрать бумаги, каких накопилось немало, но передумал и метнулся взглядом к шкафу, где стояли книги. Пробежался по корешкам, прищурился, но не нашел «Русской волшбы». После вспомнил, что отвез том в Щелыково и отдал двоюродному брату, какому пришла пора постигать чародейскую науку.

– Софья Петти, – высказал Бартенев стене и скривился. – Кто такая? Какой волшбой владеет? Петти...Петти...

Алексей силился вспомнить, что за семья, и смог: маленькое именьице недалеко от Костромы. Род старый, достойный, однако, малочисленный: потомства мужеского рода нет, чародейский дар – тайна за семью печатями.

Бартенев расстегнул ворот рубахи, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно; небо утратило синеву, укрылось сизыми облаками, грозя просыпаться снегом. Уныло, безрадостно и тоскливо. Ровно так же и на душе у Алексея: тяжко и безысходно. И не сказать, что беда, но и радости нет.

Однако Бартенев не поддался унынию, да не потому что грех, а оттого, что недосуг: работа сама себя не сделает, а деньга нужна; род Кутузовых, делами которых Алексей занимался сам, становился жадным и наглым. Ленились, жили в долг до тех пор, пока Бартенев не вернулся домой со службы и не вытянул семейство из денежной ямы. Помог по-свойски, по-родственному, но и скоро пожалел об этом: от лени Кутузовы не избавились, а заботу Алексея приняли как должное. Просили у него денег и помощи, жили на всем готовом безо всякого стыда и угрызений совести. Такова натура человеческая: сколь ни дай, а все мало. Да и привычка к богатой жизни родится скоро, а умирает – долго.

– Антип! – Бартенев кликнул человека. – Сбитня!

– Сию минуточку, – в кабинет протиснулся пузатый мужичонка и поставил на стол глиняную сбитницу и кружку. – Все как любите, Алексей Петрович, с травами. Щей горячих не подать ли? С дороги же, чай, оголодали.

– После, – махнул рукой Бартенев и потянулся к письмам, которые требовали особого внимания. – Семёна ко мне, как явится.

– Слушаюсь-с, – Антип выскочил за дверь, оставив хозяина одного.

Алексей глотнул горячего, отставил кружку, да снова привалился к спинке стула: одолела нехоть. Он опять глядел в окно, замечая сквозь тучи синие лужицы неба. Некстати вспомнил барышню Петти, ее васильковые глаза и лукавый взгляд. Надумал улыбнуться, но не стал; отвык от веселья, позабыл о том, что жизнь не только война и работа.

– Стариком сделался, – вздохнул Бартенев. – Двадцать шесть, а будто все сорок.

Через миг Алексей выкинул из головы все то, что никак не касалось дел: тоску, тяжкие мысли и бойкую Петти. Склонился над бумагами и занялся тем, что получалось у него лучше всего, если не брать в расчет волшбу и сражения.

Вскоре явился Семён и вновь принялся уговаривать хозяина отведать горячих щей. Бартенев отложил в сторону перо, захлопнул чернильницу, какая досталась ему от отца, и согласился. После смотрел вослед верному слуге, который бросился вон из кабинета, чтоб приказать накрыть на стол.

Голода Алексей не чувствовал, равно как и всего остального. Однако звучало в нем тревожным набатом предвестие, но не людское, а колдовское. Бартенев знал наверно – это к «Стуже», какую ждали через год. Знал и то, что нужно бы поскорее вернуться в Щелыково и начать приготовления, чтоб встретить напасть плечом к плечу со своим родом.

– Батюшка, Алексей Петрович, готовенько все, – Семён опасливо заглядывал в кабинет. – Стряслось чего? Вы сами не свой. Вон и глазки потемнели...

– Помолчи, – бросил Бартенев слуге. – С рассветом тронемся в Щелыково.

– Никак не можно! Вечор прислали «Баталию» от Николая Ляпунова!

– От Николашки? Где?

– Так вот же, на окошке за шторкой лежит, – Семён натянул рукав на ладонь, подхватил камень алого цвета и протянул хозяину. – Горячая, зараза.

– Неугомонный, – голос Алексея опасно зазвенел: вспомнил о Николае Ляпунове, закадычном своем враге, и принял от камердинера «Баталию», какая осыпалась красной пылью, едва очутившись в руках чародея.

– Так что, Алексей Петрович? – Семен ждал хозяйского слова.

– Задержимся на день.

– -----

Аманта – возлюбленная, любовница.

Красный петух– фразеологизм - устроить пожар.

Гусяны– длинные, широкие и лёгкие суда с плоским дном и низкими бортами для перевозки груза.

Мокшаны – суда с двускатной крышей, которая нужна была, чтобы укрыть от дождя зерно, которое преимущественно возили на мокшанах.

– Дядюшка, опоздаем, – Софья нетерпеливо ерзала на стульчике. – Пропустим все!

– Уймись, синичка. Хватит на твою долю потехи, – Михайла Ильич завтракал неторопливо, да по старинке, по-боярски: и мяска жареного, и каши рассыпчатой, и икорки соленой. Заедал все мочеными яблоками, до каких был большим охотником.

– Так начнется вскоре! Дяденька, баталий давно уж не было, а тут Ляпунов и Бартенев сойдутся. Оба чародеи в пятнадцатом колене, а это сила немалая! Се манифик!

– Софья, тише будь, – уговаривал Глинский. – Опять кофей пьешь? Вся трапезная пропахла жженым. И где Андрейка с Митькой? Люба где? Почему не за столом?

– Так рань несусветная. Еще и не рассвело, – Софья положила ручки на колени, в попытке успокоиться.

– Что, синичка, ночью подскочила? Красу наводила? – дядька ухмыльнулся, но без злобы.

– А как же? Конечно, – барышня поправила непослушный завиток, какой выбился из прически. – Вся Кострома соберется. Дядюшка, не могу я вас опозорить. Что люди скажут? Что Софья Петти не прибрана? Это ведь не только мне урон, но и всему семейству Глинских.