Чтение онлайн

– Ступай, – приказал он Герасиму, а дождавшись, пока мужик отойдет на пару шагов, принялся за барышню: – Мою долю, сударыня.

– Какую долю? – Софья играла невинность, глядя на Бартенева и его протянутую руку.

– Перестаньте притворяться, – он нахмурился. – Об заклад бились? Так отдавайте медяк.

– Полно, сударь, какой еще медяк? Не понимаю, – она улыбнулась и попятилась.

– Не лгите, – он наступал. – Отдайте деньги, пусть это будет наказанием за то, что делаете ставки на людей.

– Алексей Петрович, о чем вы? Должно быть, устали в баталии, – Софья принялась щебетать, пустив в ход весь свой арсенал дамской хитрости: она хлопала ресницами, склоняла голову к плечику и все своим видом давала понять, что суть есть беззащитный цветочек и совершенно ни в чем не виновата. – Сударь, меня дядюшка дожидается. Уж простите, не могу дольше вести беседу. Оревуар.

– Я все слышал, Софья Андревна. Глупо притворяться, – Алексей говорил со всей возможной серьезностью. – Это честная сделка. Я ударил Ляпунова по лбу, как вы и хотели, теперь разочтитесь. Медяк – это немного, отдайте. Иначе попрошу большего.

– Какого еще большего? Не понимаю вас, сударь, – Софья держала лицо: улыбалась и беззастенчиво строила глазки лешаку. – Вам бы сбитню горячего. Пойдет на пользу.

– Медяк, – пугал Бартенев злым голосом и взором.

– О, мон дьё, – Софья закатила глаза. – Да заберите вы свою медяшку. Нельзя быть таким жадным, Алексей Петрович. От этого кожа желтая делается и волосы выпадают.

Она вложила в его протянутую ладонь монетку.

– Эй, ты, как там тебя... – Бартенев обернулся к Герасиму. – Прими и купи побольше хлеба для тюремных.

– Как пожелаете, сударь, – Герасим одарил Алексея недобрым взглядом, не поклонился, но взял из его рук пресловутый медяк и увесистый золотой сверху.

– А вы, Софья Андревна, растеряха, – Бартенев достал из-за пояса ее муфту. – Держите и более не попадайтесь мне на глаза. Другим разом не буду добр к вам.

– Это у вас доброта такая? Интересно, какой вы в гневе?

– Хотите узнать? – он свел брови к переносице.

– Да ни Боже мой, – она махнула ручкой. – Поверю на слово. Будьте здоровы, Алексей Петрович. Доброго вам денечка.

Софья исполнила нарочито почтительный поклон, чуть приподняв юбки, а после засмеялась; Бартенев некоторое время разглядывал барышню, а после тяжко вздохнул:

– Прощайте, сударыня, – сказал и пошел от нее.

– Герася, – она обернулась к приятелю и зашептала, – вот бы напустить на него чесотку.

Высказала и смотрела, как оборачивается Бартенев, поняв, что «Доносчик» все еще при нем. Однако не растерялась: снова изящно поклонилась и чудом удержалась, чтобы не показать ему язык, а Алексей в ответ нахмурился, но, будто опомнивишись, развернулся и ушел. Издалека Софья видела, как сел он на коня и быстро уехал с пустыря.

– О чем ты с ним говорила? – Раздался злой голос Андрея Глинского.

– Ой! – Софья подрпыгнула от неожиданности. – Братец, зачем же так пугать?

– Что он тебе говорил? – Андрей был в ярости.

– Да что он может мне сказать? – барышня поправила шапочку, стряхнула с рукава кунтушека снежинки. – Муфту отдал. Обронила я у пятака.

– И все? – не отставал Андрей.

– И все, братец, и все, – Софья приподняла юбки, став похожей на птичку, и пошла к возку, в котором уже устроился дядюшка.

– Софья, не слушай его, – старший сын нагнал девицу. – Будет сманивать, мне говори.

– Андрэ, чем он может меня сманить? – она беспечно засмеялась. – Поедем домой?

– -----

Батог – палка, трость, посох (устаревшее и областное)

Две недели спустя

– Софьинька, мне б лент для прически, – в комнату заглянула Люба Глинская. – Нынче ассамблея, а я захлопоталась. Куафёр* опоздал, так еще и ленты все никудышные. Послала я Фиму купить, да она принесла не те.

– Зайдешь, Любаша? – Софья знала, что откажется, но не позвать не могла: дружили в детстве, ели из одной миски и откусывали от одного пирога.

– Нет, милая, не могу. Отец рассердится, – Люба тревожно оглядывалась.

– Дам, – Софья кинулась к сундуку, вынула пучок лент. – Возьми и вплети в волосы вот эту. Слыхала, юбки у тебя с золотым шитьем, так она подойдет. И надень матушкины серьги, уж очень тебе к лицу. А кружево бери старое, белоснежное не нужно.

Люба взяла подарок, собралась уйти, но вернулась и крепко обняла Софью:

– Спасибо тебе, – сказала сердечно. – Ты уж прости, но батюшка не велел...

– Знаю, – Софья пригладила волосы надо лбом кузины. – Ступай, не серди Михайлу Ильича.

Затворив дверь за кузиной, Софья вздохнула и пошла к окошку: алый закат причудливо красил снега, играл последними лучами на маковке Ильинской церкви. Девушка неотрывно смотрела на улицу, но лишь для того, чтоб не чувствовать себя одинокой и покинутой: Глинские собирались на ассамблею в честь именин Юрия Чулкова, а ее оставляли дома, ровно так, как делали это всегда. Михайла Ильич знал, что Софьюшка печалится всякий раз, когда такое случается, и баловал ее: то колечко принесет, то платочек шелковый.

Софья подаркам радовалась, но и знала, что счастья было бы больше, реши он взять ее с собой. Она совсем не понимала его замысла, а он не спешил ей объяснять. Был день, когда барышня спросила, отчего он прячет ее. Опекун снова смотрел с жалостью, не сказав ей правды: отговорился тем, что бережет ее и боится потерять.

Как по мыслям барышни, дверь ее комнаты тихо отворилась, и на пороге показался дядька:

– Синичка, я к тебе с хорошей вестью, – улыбнулся. – Нынче получил письмецо от Кутузовых, зовут тебя в гости. Да не просто так, а для дела. У них дочка в возраст вошла, а пестовать некому*. Ты бы пожила у них хоть с месяц, научила б ее чему. В доме сыновья да дочка, сам хозяин и вдова его меньшого братца, Вера, она читать-то умеет, пишет кой-как, а вот по гиштории и прочему дамскому – плоха.

– Дядюшка... – Софья обомлела, – да как же? В Щелыково?

– Поедешь, перечить не смей. Или хочешь опять одна в комнате сидеть? Поезжай, там лес кругом, тишина и лепота. Род Кутузовых крепкий, сберегут. А к исходу декабря вернешься, так свожу тебя на огненную потеху*, – дядька подошел и крепко обнял воспитанницу. – Еще год, да наш.

Софья затревожилась, затрепыхалась в теплых дядькиных руках:

– Отчего же год?

Он замялся с ответом, снова глядел жалостливо: брови его изогнулись печально, а плечи поникли, будто упал на них тяжкий груз.