Чтение онлайн

Эта слепая зона европейского континента издавна находилась под влиянием Сибири и севера. Она явно демонстрирует то, что лингвисты, социологи или антропологи называют периферической зоной: пространство, отдаленное от больших торговых путей, сохранившее не только старинные структуры речи, но и некоторые культурные и технические традиции, которые давно исчезли в других местах. Таким образом, в археологических коллекциях этого северного края можно встретить ремесленные средневековые изделия, похожие на доисторические. Например, изумительные костяные гарпуны с зубьями, созданные в XII веке. Их форма и техника обработки отчетливо напоминают технологии, которые в остальной Европе перестали использовать как минимум 4000 лет назад, когда им на смену пришли быстро освоенные способы обработки металла. Такие костяные гарпуны распространены в ту же эпоху по всей Сибири, а также очень хорошо известны у инуитов. Наши полярные французские исследователи Поль Эмиль Виктор и Жан Малори наблюдали их использование еще в середине прошлого века.

История, традиции, техники, знания не подчиняются никакой универсальной кривой. Они всегда вплетаются, в первую очередь, в местные процессы развития или становятся их результатом. Археолог может лишь отобразить традиции и технологии и проанализировать их эволюцию во времени. Эти традиции никогда не распространяются одинаково по всему континенту. Они опявляются раздробленно, в отдельных местностях, а некоторые технологии даже могут прорываться сквозь время, вопреки прогрессу, который в иных местах привел к потере красивейших форм традиционных ремесел. Это не значит, что народы, сохранившие эти ремесла, отсталые. На данном этапе очень важно осознать относительность и даже неравномерность понятия технического прогресса. Некоторые древние традиции, преодолевшие тысячелетия, на самом деле сохраняют память об уникальных технологиях, которыми мы разучились пользоваться.

Наше собственное техническое развитие сопровождается, таким образом, безвозвратной потерей ценнейших знаний. И мы оказываемся неспособными оценить по достоинству некоторые древнейшие техники, несравненно превосходящие многие из современных технологий. Эти слова забавны только для циников, беспечно относящихся к положению нашего общества в структуре когда-либо существовавших на земле человеческих обществ.

В 1950 годах XX века Леви Стросс в потрясающем заключении к своим «Грустным тропикам» пришел к тому же выводу и привел пример техники защиты от холода у полярных народов: «Только в последние годы нам стали известны физические и физиологические принципы изготовления одежды и постройки жилищ у эскимосов и то, как эти принципы, незнакомые нам, а не какая-либо привычка или особое телосложение, позволяют им выживать в суровых климатических условиях. Они оказались настолько бесспорными, что мы сразу поняли, почему улучшения эскимосских костюмов, предложенные исследователями, оказались бесполезными и даже вызвали обратный эффект. Решение коренных народов было превосходным, и, чтобы в этом убедиться, нам не хватало лишь познать его теоретические основы». Этот пример более высокого, чем наш, уровня технологий термической защиты может быть показательным для всех подобных случаев: как много знаний мы, оказывается, растеряли за все это время. Мы открываем их для себя заново, по чуть-чуть, во всех технических отраслях: японские сейсмоустойчивые дома матия, сельскохозяйственные технологии с высокой урожайностью, точные прикладные знания о молекулах, вырабатываемых некоторыми растениями. Эти тысячелетние навыки еще остались у некоторых носителей древней памяти и вызывают зависть у крупной фармацевтической промышленности…

Наверное, именно эти мысли о структуре традиционных технологий, их эволюции, их замене пришли мне на ум, когда я открыл этот ящик впервые в феврале 2007 года. Я нашел в нем технически однородную коллекцию: несколько сотен предметов из обработанного камня. Но обработан он был по старинным неандертальским ремесленным традициям, так хорошо мне знакомым! Ящик за ящиком я открывал для себя коллекции Бызовой стоянки, местонахождения, расположенного на полярном круге и точно датированного многочисленными лабораториями возрастом… 28 000 лет.

28 000 лет? Это же просто-напросто более 14 тысяч лет после исчезновения неандертальских древних традиций во всей Евразии. Элемент за элементом я узнавал технологии, орудия, стиль, умения, характерные для традиций, исчезнувших повсюду с вытеснением неандертальца. Бызовая и Янская стоянки практически одного возраста. Но Янская находится далеко, очень далеко на востоке, располагаясь на тех же полярных широтах, но на 3000 километров восточнее Сибири. Эти памятники объединяет общая хронология, северное положение и большой интерес к использованию мамонтов. Но тысячи, а то и десятки тысяч изысканных предметов, сделанных из материалов животного происхождения, – кулонов, ожерелий, чашечек, дротиков, браслетов, найденных на Янской стоянке, на Бызовой просто отсутствуют. Если мамонты на Янской стоянке почти исключительно использовались из-за прямых бивней, при этом их мясо в пищу не употреблялось, то в то же самое время в двух тысячах километров, с другой стороны Урала, люди на Бызовой стоянке вовсе не интересовались обработкой бивней, оленьих рогов или костей. Исследование останков мамонтов показало, что на хоботных вели охоту. Анализ скелетов выявил очень четкие следы их эксплуатации: вскрытие грудной клетки, вырезание филейной части; эти разделочные действия показывают, что замечательные травоядные использовались людьми этой стоянки совсем в других целях. В Бызовой вместо интереса к прямым бивням прослеживается интерес к мягким тканям животного.

Две разные логики, однозначно отличающие Бызовую от ее сибирской сестры – Янской. Что касается каменных орудий, то их легко отнести к большой мустьерской культуре, сложившейся у неандертальцев в Европе на протяжении сотен тысячелетий. Так о чем же говорят эти странные коллекции? О том, что в это время Европа и дальний сибирский север были заняты разными популяциями людей разумных, наследниками разных технических и культурных традиций. Все эти традиции сходятся в особенном отношении к животным, в поиске твердых материалов, от костей до бивней, методично превращаемых в орудия, с вкладыванием в них очень сильных скрытых смыслов. Узоры, украшения и изображения, найденные в Европе, присущи исключительно человеку разумному. Орудия из костей, оленьих рогов и бивней имеют замечательную символику. Украшая себя животными материалами, люди как будто позволяли животным прикрывать и преображать их. Также замечательно то, что охотиться с костяными дротиками – это убивать животное… животным. Эти действия напоминают традиции современных сибирских народов или индейцев прерий: они чувствуют необходимость защиты от духа убитого животного, способного вернуться, чтобы мучить своего убийцу. К этому духу следует обратиться перед охотой, с ним нужно договориться как с другом. И после охоты его тушу нужно успокоить поглаживаниями. Но не думайте, что охотники просят прощения. Они благодарят животное за то, что его плоть накормит их детей, а его шкура согреет их стариков. Волшебная сила его духа опасна, а значит, с ним нужно сотрудничать, сблизиться, так как он теперь стал частью людей. А если убить животное животным, то само животное вовлекается в охоту на себе подобных. Человек чувствует себя частью природной среды, с которой он взаимодействует. Это – анимистические и шаманские конструкты. Из этих жестов и действий людей европейского палеолита вырастают все логические связи современных народов охотников-собирателей, до сих пор находящихся в естественном общении с природой. Эти тысячелетние закономерности европейских людей совершенно не прослеживаются на Бызовой стоянке, там есть только традиционные неандертальские ремесла совсем другого порядка, традиции, которых в принципе уже не должно существовать в такую позднюю эпоху. Вопрос сохранности неандертальца или, по крайней мере, его традиций, его ремесел позже сорок второго тысячелетия до наших дней много обсуждался за последние 20 лет в научных кругах. Тут и там по всему континенту всплыли неандертальские останки и мустьерские орудия знаменитой материальной неандертальской культуры, которые поначалу были отнесены к чуть более ранним фазам возрастом от 30 до 35 тысяч лет. А потом… Постепенно оказалось, что эти скелеты неандертальцев в Бельгии, Хорватии, Испании, на Кавказе, скорее всего, были не такие поздние и что датировали их ошибочно. Почему такие несовпадения? Скелеты неандертальцев очень редкие и ценные. Большинство из них обнаружены давно, когда методы археологических раскопок в пещерах были основаны на рытье киркой.

За несколько десятилетий вскапывались тысячи кубометров отложений больших европейских пещер, практически раскопки велись в промышленных масштабах. В этих экспедициях были обнаружены кости, зубы, иногда целые неандертальские черепа. Они по сей день – главные свидетельства вымерших популяций на континенте. И их археологический контекст, к сожалению, определяем с точностью кирки. Некоторые из этих пещер регулярно занимали неандертальцы. На протяжении более сотни тысячелетий охотники оставляли там десятки тысяч орудий, сотни тысяч костей, что свидетельствует о повседневной жизнедеятельности в этих пещерах. И эти огромные археологические коллекции были перемешаны, в них невозможно разделить, что неандертальцы оставили 42 000, а что – 120 000 лет назад… Все это, несомненно, принадлежит неандертальцам, но держите в памяти, что неандерталец, умерший в пещере 42 000 лет назад, гораздо ближе во времени к нам, чем к неандертальцу, погребенному там 120 000 лет назад.

Гораздо ближе во времени к нам… Неплохо… И мы инстинктивно понимаем, что эти тела, что эти предметы, отныне лишенные точного контекста, не имеют практического смысла для археологии, находящейся перед огромным перемешанным пазлом или, если быть точнее, перед гигантским бассейном, в котором усердно перепутаны остатки миллионов пазлов, похожих друг на друга… Терпение приносит спасение… А еще эти неандертальские скелеты, такие красивые, такие редкие, хранили в коробках, в ящиках, в пакетах, склеивали для большей прочности, трогали на протяжении поколений потные руки ученых поклонников, приезжавших со всего мира с целью их исследования. И после 100–150 регулярных манипуляций в конце XX и в начале XXI века выдающиеся ученые приехали немного поскрести эти кости, чтобы извлечь некоторые данные: возраст с помощью радиоуглеродного анализа; генетическую историю, их изотопы и белки, окаменевшие в этих костях.

Наука – настоящая, истинная наука – точна, но она – колосс на глиняных ногах. Фундамент ее здания опасно неустойчив. И вся эта история, которую мы, ученые, построили и продолжаем строить, в большой степени основана на результатах новых молекулярных исследований с высочайшим разрешением, однако это все еще анализ разбросанных частиц пазлов, которые не с чем сравнивать и сверять. Без серьезного археологического фона любой возраст этих человеческих останков основан, в общем, только на нескольких радиоуглеродных датировках, без контекста. Нет ничего более хрупкого, чем молекулярный анализ без солидного контекста. Иначе правая часть кости может оказаться возрастом в 40 000 лет, а левая – в 20 000. Знайте, что целый ряд выводов, сделанных на основе этих молекулярных исследований, несомненно, оспорим. Эти выводы, эти гипотезы не могут опираться на современные археологические техники, единственные, позволяющие на первом этапе собрать пазл перед тем, как предать анализу его изображение (то есть можно соединить кусочки, но не анализировать общую картину, получившуюся из них). Представьте себе, в пещере Мандрен, где я веду раскопки, в среднем течении реки Роны, нам понадобилось копать с помощью кисточек и маленьких бамбуковых палочек, от двух до четырех месяцев в году 30 лет подряд, чтобы спуститься на 60 сантиметров в археологических отложениях пещеры. И что? А то, что неандертальские останки практически больше не встречаются. Последний более или менее целый скелет был найден во Франции в 1979 году, 45 лет назад. И его археологический контекст, его возраст или культура, присущая этому человеку, сами по себе совершенно неточные и подвергаются бурным обсуждениям, которые, скорее всего, ни к чему не приведут.

С таким уровнем достоверности наука не очень прочна, так как основывается исключительно на доверии, которое мы вкладываем в некоторые виды молекулярного анализа: все заключается в вере. Будем надеяться… Наши основные архивы, получается, связаны со старыми раскопками. И археологическая или молекулярная достоверность наших находок, наш анализ и выводы по поводу этих популяций предельно уязвимы. Исходя из этого даже научные тексты быстро устаревают, что само по себе признак хорошего здоровья нашей науки, но в интересующем нас контексте вовсе не помогает нам определить, кем действительно были неандертальцы, как они жили, а тем более, когда и почему они вымерли.

Итак… все-таки существовал ли неандерталец позже чем 42 000 лет назад, как предполагали еще совсем недавно многие научные исследования? Это предположение кажется теперь все более и более маловероятным. Самые поздние неандертальские останки, один за другим, не выдерживают новых методов анализа, каждый раз старея чуть сильнее и перенося вымирание этих людей все дальше в хронологии. Некоторые местонахождения, похоже, еще сопротивляются этому критическому анализу археологической документации, касающейся последних неандертальских обществ. Но ученые бурно спорят, чтобы определить, выжили или нет неандертальские популяции на крайнем юге Европы, на юге Иберийского полуострова. Там нет неандертальских человеческих останков, а есть археологические коллекции, присвоенные неандертальским культурам путем анализа технологий, примененных для производства их каменных орудий. Эти мустьерские технологии, в Европе связанные исключительно с неандертальцем, якобы присутствовали там гораздо позднее и использовались еще каких-нибудь 30 000 лет назад. Теперь ученые начинают сомневаться в качестве радиоуглеродного датирования. Эти коллекции южного края Европы подвергались влиянию жаркого климата средиземноморских территорий, и кости, один из лучших материалов для радиоуглеродного анализа, здесь выдают обычно нелепые результаты, показывая результаты намного более поздние, чем действительный возраст предметов. Малейшее загрязнение здесь приводит к серьезным ошибкам. Малейшая соринка, 1 процент позднего углерода, – и кость омолаживается на семь тысячелетий.