Чтение онлайн

– Когда я была маленькая, у нас была соседка, которая вечно предсказывала дурное. Ей говоришь: «Ночью подморозило», она отвечает: «Ну, кто-нибудь из вас сломает ногу»; ты почесываешь прыщик, она кричит: «Перестаньте, он же перейдет в рак!» Ее жизнь была наполнена несчастьями, которые никогда не случались. Но она жила в страхе, что вот-вот придет какая-нибудь беда. Это самое ужасное, Гортензия, ничего в жизни не предпринимать, застыть на месте, потому что всего боишься.

Гортензия кивнула, соглашаясь.

– Ну и вот. Эта девушка была хороша собой, такая тонкая блондинка, за ней ухаживали все парни нашего района, но в конце концов она превратилась в оплывшую жирную сварливую тетку. Она так и осталась старой девой и умерла в пятьдесят два года! Поскольку она все время ждала несчастья, несчастье в конце концов ее и унесло.

Она опять запустила руку в коробку с рахат-лукумом, вытащила оттуда ярко-зеленый блестящий кусочек, проглотила его и процедила сквозь зубы:

– А сейчас несчастье культивируют. Наслаждаются им. Оно стало в порядке вещей. Стало банальным и обыденным. И насколько же оригинальней стремиться быть счастливым. Это, конечно, труднее, но гораздо увлекательнее.

Елена часто оказывалась права.

Гортензия подняла голову и увидела, что настенные часы на кухне показывают половину двенадцатого.

Несчастья подождут: она идет навстречу своей судьбе.

Она соскочила с табурета, чтобы подобрать и разложить по порядку свои наброски, и вдруг внезапная мысль остановила ее порыв: а вдруг настоящая опасность грозит ее матери вовсе не во Франции, а в Англии?

Как объяснить тот факт, что она большую часть времени проводит во Франции, тогда как ее любимый человек живет в Англии? Вроде бы она должна стремиться увидеться с ним, а она бороздит дороги Франции в компании плешивой собаки, у которой в порыве чувств с брылей стекают длинные струйки слюны.

Значит, в Англии произошло нечто ужасное.

Она подумает об этом позже.

Одиннадцать сорок пять.

Она посмотрела на себя в зеркало в прихожей, поправила волосы, перекинув тяжелую прядь с одной щеки на другую, – ей надо выглядеть безупречно, потерла щеки, растянула губы в широкой улыбке, о, ты лучше всех! Стелла Маккартни пусть идет кормить младенцев грудью. Дорогу Гортензии Кортес!

Тут загудел домофон, она выругалась, с сожалением оторвавшись от созерцания себя любимой в зеркале.

– Ну кто там еще?

Это был Марк. Он искал Гэри.

– Нет его дома.

– Можно мне зайти?

– Нет.

– Тут дождь, Гортензия, я промок до костей!

– Говорю же, нет.

– У меня для тебя сенсационная новость!

– Не интересуюсь. А что, она касается лично меня?

– Не совсем. Но новость первосортная! Гортензия, на первый же гонорар я подарю тебе целую витрину в магазине Тиффани. И осыплю тебя бриллиантами с ног до головы!

– Нет у меня времени!

– Сжалься, о Гортензия! Протяни мне руку помощи или хотя бы соломинку! Я утопаю, тут воды по колено! Я же плавать не умею!

Гортензия улыбнулась. Марку невозможно долго сопротивляться. Он обладает обаянием гения, который не принимает себя всерьез и с одинаковым вниманием изучает партитуру сонаты Баха и просматривает по телевизору очередную серию «Южного парка». Он родился в Шэньяне, на севере Китая, в городе, где рос сам Лан Лан. В Нью-Йорк попал в два года. Играть на фортепиано научился раньше, чем говорить. Первое слово из него удалось вытянуть после того, как он без ошибок сыграл «Мазурку» Шопена. Он обернулся, поглядел с радостной улыбкой на родителей и произнес: «Без проблем! Дело в шляпе». Свое настоящее имя, Зан Юдон, он предпочел заменить на Марк. Маленький нос пуговкой, большие круглые очки, черный ежик на голове и несколько золотых зубов во рту. Его родители держали ресторан в самом низу Канал-стрит. Глаза их светились восторгом, когда они принимали у себя друзей сына.

В ресторане «Большой Шэньян» можно было выбрать рыбу в большом аквариуме, и потом она оказывалась в твоей тарелке, украшенная желтыми и зелеными водорослями. Гэри заявлял, что друзей не ест, даже если познакомился с ними полминуты назад и общался через стекло. Гортензия утверждала, что эти рыбы воняют, поскольку одни поглощают экскременты других и еще пукают в воду. Марк сгибался пополам от смеха и съедал всю рыбу, глотая радостно и жадно. Он любил фортепиано, Шопена и Гэри. Мечтал быть на него похожим, копировал все его манеры. Принимал какую-то позу, переводил взгляд на Гэри и начинал хохотать. В пролете! Когда он смеялся, его тело колыхалось, а живот ходил волнами. Как шифер на крыше. «Не доверяйте мужчинам, у которых живот не трясется, когда они смеются, – это, несомненно, жулики», – поучал он.

Он рассказывал уморительные истории о китайцах. Гэри их обожал. И Марк разливался соловьем. Группа продюсеров принимала Владимира Ашкенази, чтобы записать его исполнение вальсов Шопена. Продюсеры медлили, Ашкенази волновался. Он спросил, можно ли начинать. А продюсеры поинтересовались, не следует ли подождать композитора.

– Ну давай уже, Гортензия, впусти меня!

Домофон гудел, уличный шум перекрывал голос Марка.

– Я думал, что Гэри дома. Лекция по гармонии отменилась, и он сказал мне, что отправляется домой. С тех пор я его не видел.

– А что, вчера вечером он был не с тобой?

– Да я уже две недели не общался с ним наедине!

– Две недели! – воскликнула Гортензия. – Но и дома его тоже нет! Я думала, вы вместе с ним где-то болтаетесь.

– Я могу уже подняться? Буквально на минуту… Я все тебе расскажу.

Гортензия зашипела от ярости. Посмотрела на часы: полдень.

– Сейчас правда не время…

И нажала на кнопку домофона, открывая дверь.

– Подождешь меня здесь. Сиди на месте. Я вернусь.

– Мадемуазель Гортензия, чем обязаны столь ранним визитом? – спросил Генри через полуоткрытую дверь. Вид у него был недовольный, величественный подбородок вздернут вверх.

– Я бы хотела видеть Елену.

– Мадам в своей спальне. Она никого не принимает.

– Меня мадам примет. Предупредите ее, что я здесь, скажите: «Гортензия наконец нашла, что искала» – и увидите, она примет меня.

Генри недоверчиво посмотрел на нее, но посторонился и дверь открыл.

– Ну, я спрошу ее, – проскрипел он высокомерно.

Гортензия тем временем скользнула на кухню, к Грейс. Нужно иметь союзника на местности. Грейс все обстряпает, как надо.

– Ну как ты? – спросила Гортензия нежным, проникновенным голоском, который использовала, чтобы умасливать людей, когда ей от них что-то было надо. – И как твои ребятки?

У Грейс было три мальчика. А может, четыре. Гортензия никак не могла запомнить, сколько же их все-таки на самом деле, но она знала, с какой трепетной заботой относится к ним мать, и поэтому постоянно справлялась об их судьбе.