Горячее свидание
Шрифт:
Марк улыбается.
— Пусть слушают, — говорит он. —
Пусть читают.
Пусть видят.
Но они не поймут.
Потому что ты не понимаешь любовь,
пока не готов умереть ради неё.
На следующий день.
Надзиратель читает чат.
Видит: «Я не выживу без тебя.»
Усмехается.
— Слабак, — бросает. — Ты думаешь, это любовь? Это — зависимость.
Марк смотрит.
Не отводит взгляд.
И улыбается.
— Читай, — говорит он. —
И учись — что такое любовь.
Ты не понимаешь.
Это — не угроза.
Это — правда.
Надзиратель злится.
Хочет ударить.
Но не бьёт.
Потому что в глазах Марка —
не страх.
Не вызов.
Победа.
Глава 30. «Тень»
Самое страшное —
не когда тебя бьют.
Не когда тебя запирают.
Самое страшное —
когда тебе показывают ложь,
похожую на правду.
Когда тебе вручают видео, где он целует другую.
Когда тебе показывают фото, где она в постели с чужим.
Когда тебя оставляют одного —
и шепчут: «Ты ведь сам видел.»
И в этот момент
даже любовь
начинает сомневаться.
__________________________________
Она сидела в кабинете прокурора.
Не по вызову.
По «просьбе».
На экране — видео.
Тёмная камера.
Две фигуры.
Женщина.
Мужчина.
Он — в форме заключённого.
Она — в чёрном.
Они целуются.
Долго.
Страстно.
— Узнаёте? — спросил прокурор.
Анна смотрела.
Не моргая.
Это не он.
Губы — не те.
Плечи — уже.
Поцелуй — жадный.
А Марк…
Марк целует как будто боится сломать.
Как будто каждый раз — в первый.
Как будто дышит в меня.
— Нет, — сказала она.
— Вы уверены?
— Уверена.
— А если я скажу, что это — из камеры наблюдения?
— Тогда скажу: камера — врёт.
Он усмехнулся.
— Вы верите в него больше, чем в доказательства?
— Я верю в то, что чувствую, — сказала она. —
Вы можете показать мне тысячу видео.
Но вы не сможете подделать пульс,
с которым я касаюсь шеи,
когда думаю о нём.
Вы не можете подделать дрожь,
с которой я жду его голоса.
Вы не можете подделать правду.
Она встала.
— Я ухожу.
— Ваша машина будет осмотрена, — сказал он. —
Мы ищем улики.
— Ищите, — бросила она, не оборачиваясь. —
Но знайте:
я вижу ваши машины.
Я вижу, как вы следите.
И я всё равно буду здесь.
В тот же день.
Марка вывели.
Не на прогулку.
Не на допрос.
— В одиночку, — сказал надзиратель.
Он не сопротивлялся.
Знал:
это — наказание.
За голосовое.
За улыбку.
За то, что он сказал: «Вы не поймёте любовь.»
Камера.
Стены.
Темнота.
Телефон — забрали.
Связь — разорвана.
Он сел.
Закрыл глаза.
Она не ответила.
Три дня.
Ни слова.
Ни «ты».
Ни «я с тобой».
Ни прикосновения к шее.
Может…
может, она ушла?
Может, поверила?
Может, думает — я изменил?
Он не плакал.
Он горел.
И вдруг —
дверь.
Надзиратель.
В руке — лист.
Фото.
Анна.
В постели.
С мужчиной.
Голая.
Глаза закрыты.
Рот — в стоне.
— Узнаёшь? — спросил он.
Марк смотрел.
Долго.
Это не она.
Её шея — тоньше.
Плечо — без родинки.
Поза — не её.
Анна не стонет.
Она шепчет.
Она говорит: «Марк…»
Он поднял глаза.
— Это — мусор, — сказал он.
— А если я скажу, что это — с её телефона?
— Тогда скажу: вы врёте.
Он рванул фото.
Бросил в лицо.