Горячее свидание
Шрифт:
и узнает, что она предала себя ради него?
Что станет с любовью,
если она начнётся с лжи?
Она повернулась.
— Я не спасение, — сказала она. —
Я не монстр.
Я не виновная.
Я — женщина, которая любит.
И если это — преступление,
то я не хочу быть чистой.
Она подошла к столу.
Взяла бумагу.
Разорвала.
На две части.
На четыре.
На восемь.
Бросила в пепельницу.
— Скажите ему, — сказала она прокурору, —
что я не подпишу.
Скажите, что я не хочу быть сильной.
Я хочу быть с ним.
Даже если это убьёт меня.
Она вышла.
На улице — дождь.
Она остановилась.
Подняла руку.
Прикоснулась к шее.
Я с тобой.
Я не уйду.
Я не предам.
Даже если это — последний мой выбор.
И прошептала:
— Ты не мой палач.
Ты — мой воздух.
И я не отниму его у себя.
Глава 32. «Не верь тому, что увидишь»
Самое страшное —
не когда тебя ловят.
Не когда тебя ломают.
Самое страшное —
когда ты видишь любимого человека
за стеклом,
и он не знает — ты ли это.
Потому что ты не сделала одного жеста.
Потому что ты боишься быть собой.
Потому что ты молчишь —
а молчание —
это пустота,
в которую каждый может вложить свою правду.
___________________________________
Она шла.
Не как адвокат.
Не как гость.
Как приговорённая.
Каждый шаг — по линии.
Каждый взгляд — под контролем.
Каждое дыхание — на записи.
Свидание.
Первое — после одиночки.
Первое — после отказа.
Первое — после того, как она разорвала бумагу и сказала: «Я не хочу быть сильной. Я хочу быть с ним.»
Она вошла.
Он уже сидел.
Голова опущена.
Руки на столе.
Губы — в шраме.
Глаза — уставшие.
Она села.
Он поднял взгляд.
И в этот момент —
она не коснулась шеи.
Не сейчас.
Не при них.
Они смотрят.
Они ждут.
Они хотят, чтобы я ошиблась.
Я не дам им этого.
Он смотрел.
Долго.
Она не коснулась.
Она никогда не сидит так прямо.
Она всегда держит руку у шеи, когда нервничает.
А сейчас — будто стена.
Как будто боится.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил он.
Пауза.
Длинная.
Тяжёлая.
Она не сказала «я с тобой».
Она не сказала «я не исчезну».
Она не коснулась шеи.
А я чувствую…
я чувствую, как внутри что-то рвётся.
Он открыл рот.
Закрыл.
Потом — тихо:
— Ты…
Ты касалась шеи?
Хотя бы раз?
С тех пор, как я в одиночке?
Она замерла.
Он знает.
Он чувствует.
Он знает, что я не касаюсь.
Он знает, что я молчу.
— Я…
Я боялась, — сказала она. —
Что они увидят.
Что поймут.
Что отнимут.
Он смотрел.
Не моргая.
— А если я скажу, — прошептал он, —
что я чувствую?
Что даже если ты молчишь,
даже если не касаешься,
я всё равно чувствую?
Что ты рядом?
Что ты не предала?
Что ты — моя?
Она кивнула.
Глаза — полны.
— Я верю, — сказала она.
— Тогда коснись, — сказал он. —
Прямо сейчас.
Пусть смотрят.
Пусть записывают.
Пусть знают:
ты — не их.
Ты — моя правда.
Она медленно —
подняла руку.
Прикоснулась к шее.
Он закрыл глаза.
И в этот момент —
в кармане —
вибрация.
Он не мог достать.
Но знал:
это — не от них.
Это — от кого-то внутри.