Чтение онлайн

— Из тебя бы вышел отличный фотограф, но тебя придется гримировать. Фотографы не ходят с тремя слоями штукатурки на лице, поэтому, чтобы не вызывать подозрений, ты будешь как раз журналисткой. Стажером будет Зоя, Дима, — подруга стрельнула в него глазами, — единственный, кто может без труда поднять камеру, поэтому он — видеооператор. А вот фоторепортаж будет на мне.

Помимо всех прочих достоинств, Таля была еще и отличным стратегом, и я просто не понимала, как в живом человеке может быть одновременно столько талантов. Я и оглянуться не успела, как Таля, уже переодевшись в простенькие джинсы и кофту, собирала нас всех в, надеюсь, не последний путь. На меня она намазала не три, а целых пять слоев косметики, нацепила светлый парик со стрижкой каре и жуткого вида прямой челкой и громадные очки в черной оправе. Белую блузку и костюм из черных пиджака и юбки Таля решила дополнить ярко-красной сумочкой и такого же цвета туфлями, жутко неудобными на самом деле. Разумеется, спорить с сестрой было бесполезно. Зое достался образ попроще, и в глубине души я очень сильно ей завидовала.

Пока мы добирались до места на якобы телевизионной машине, я панически повторяла план действий. Всё было организовано так, что комар носа не подточит: техника, наши корреспондентские корочки и липовые паспорта. Время нашего визита было обговорено еще на прошлой неделе; черт, да у нас имелся даже свой человек на одном из каналов, который при проверке подтвердил, что мы действительно там работаем.

Всё шло как по маслу, и я даже вошла во вкус, задавая вопросы Елисееву. Поскольку во всём мероприятии огромную роль играл человеческий фактор, самая главная часть плана оставалась нерешенной: кто именно сопрет из кабинета необходимые документы. Ситуация располагала к тому, чтобы этим занялась Талина, пока мы водим врага по другой части дома, и Зоя взглядом показывает ей, куда идти.

Меня с самого начала преследует какое-то нехорошее чувство, но я стараюсь игнорировать его ради общего дела. В конце концов, у Тали всё получается: краем глаза я вижу, как она с улыбкой приближается к нам. Чтобы не вызывать лишних подозрений, мы затягиваем интервью, в особенности съемку, еще минут на сорок, и только потом я произношу заготовленные прощальные фразы. Я стараюсь не показывать ни радость от того, что мы добыли долгожданный трофей, ни душащее ощущение, что на самом деле всё очень-очень плохо.

Порой я в этой жизни чувствовала себя не особо умной, но это было еще ничего по сравнению с осознанием, что нужно было с самого начала полагаться на свою интуицию, а не на здравый смысл. Мы уже в холле, когда обеспокоенный охранник, перепрыгивая через ступеньку, спускается к нам и что-то бормочет на ухо своему боссу.

— Задержать их, — только и слышу я, а потом начинается настоящий хаос.

Я не понимаю, как нас вычислили, да и сейчас не самое подходящее время для размышлений. С силой отпихиваю Талю к выходу: самое главное сейчас — уберечь ее, ведь именно под ее толстовкой спрятаны злополучные бумаги. Дима, кажется, тоже это понимает, потому что хватает Талину за руку и тянет к двери, пока туда еще не набежала охрана; бросив ненужную теперь камеру, второй рукой он цепляется за Пересмешницу, я подхватываю ее с другой стороны и у нас, кажется, даже появляется шанс всем выбраться живыми, но телохранители Елисеева открывают огонь.

Я не успеваю ничего сообразить, как Зоя вырывается из нашей цепочки и бежит навстречу охране. У меня нет аналитического мышления и достаточных познаний в геометрии, чтобы понять, что девушка закрывает Диму собой, но меня хватает, чтобы почувствовать: не всех троих, не меня и даже не Талю — именно его. Черт. Пересмешница со своей безумной, переходящей пределы человеческого познания, любовью точно погубит и себя, и нас заодно.

Я ведь уже не настолько наивна, чтобы пытаться спасти всех и сразу, хоть и очень хочется; даже не задумываясь, срываюсь с места вслед за Зоей, жестами показывая ребятам, чтобы сматывались: так будет намного легче. Мне будет гораздо проще вытащить отсюда Пересмешницу, если при этом я не буду переживать хотя бы за них. Кажется, я выкрикиваю такие страшные ругательства, что и Таля, и Дима не пытаются спорить, но у меня больше нет времени наблюдать за ними даже краем глаза: нужно защитить Зою.

Всё действие занимает не больше десяти секунд, но они ощущаются как целая гребаная вечность. Мне остается надеяться, что ребята не полезут геройствовать, как это, черт возьми, приспичило Пересмешнице: мы безоружны от слова совсем, и против пушек никто не сможет ничего сделать; наш с Зоей максимум — выиграть для Тали с Димой время, чтобы они могли спастись, а заодно и рассказать о случившемся.

То, что мы обречены, стало ясно практически сразу. Обернувшись на мгновение, вижу испуганные глаза сестры, в глубине которых — надежда выйти отсюда без потерь. Едва заметно киваю головой, но тут Талино лицо озаряется какой-то гениальной мыслью, и она рывком открывает входную дверь и со всей силы тащит Диму за собой. Я не знаю, что она придумала, да мне и неважно: теперь остается выбраться только нам с Зоей, но эта затея заведомо обречена на провал.

Все выстрелы удивительным образом попадают мимо меня, и я не сразу понимаю, в чем дело: пуля, пролетевшая в сантиметре от моего уха, сбила с головы парик, и даже с пятью слоями грима, который наверняка уже растекся местами, можно догадаться о том, кто я такая. Наверное, после такого глупого разоблачения меня должны пришить еще быстрее, но одна из пуль врезается в грудь Зои; я почти ничего не вижу сейчас, но чувствую: это конец. Я оборачиваюсь сразу же, но девушка уже не дышит, и ей изначально ничем нельзя было помочь: она мертва. На ее губах — легкая насмешливая улыбка.

Я не успеваю ни осознать, ни посмотреть в последний раз, ни прочувствовать: тупая боль в затылке заставляет голову кружиться, и я падаю, падаю в пустоту.

***

Я разлепляю глаза в каком-то обшарпанном подвале, среди сырости и плесени. Пытаюсь вспомнить последнее, что со мной произошло, и липкий ужас пробирает до костей: Зою убили. Я должна была ее вытащить, но даже этой малости сделать не смогла. Я терялась в догадках, сколько прошло времени и где именно я нахожусь, но не теряю надежды, что Таля и Дима всё-таки выбрались и уже находятся в безопасности.

Беглый осмотр подвала привел меня к выводу, что сбежать отсюда не получится: единственным выходом была массивная железная дверь, через которую точно не пробраться. Для успокоения совести я попыталась покричать, но выходили только какие-то сдавленные хрипы: в горле пересохло, а в доступности у меня не было ни глотка воды. Несмотря ни на что, мы с ребятами выполнили свою задачу, а то, что не получилось без потерь, — так ведь никто не застрахован.

Я успела поспать уже два раза и по третьему кругу передумать абсолютно все мысли, когда наконец дверь моей импровизированной тюрьмы открылась. Коридор, находящийся за дверью, тоже был освещен одной-единственной лампочкой, свисающей на проводе, — к этому я пришла, навскидку сравнив яркость освещения в подвале и снаружи.

На пороге стоит не кто иной, как Елисеев собственной персоной.

— Надо же, а я уже начал думать, что тебя случайно отправили на тот свет.

— Как будто вы не этого добивались всё время?

Он покачал головой.

— Вовсе нет. Есть разговор. Можешь идти? — ситуация была до невозможности сюрреалистичной, потому что в следующий момент Елисеев… протянул мне руку.

Еле удержавшись, чтобы не плюнуть на протянутую ладонь, я поднялась сама. Уже шагая из подвала наверх, я поняла, что мы не в Елисеевском доме, по крайней мере не в том, куда приехали с ребятами под видом журналистов: это какое-то другое место. Второй дом Елисеева, в котором мы находились, был обставлен похоже, но всё-таки иначе; к тому же, планировка была другой. Куда, черт возьми, он меня притащил? Матерясь сквозь зубы, я плелась за Елисеевым и надеялась лишь на быструю и безболезненную смерть. Почему он меня еще не убил?

Только оказавшись в просторном кабинете, наполненном всеми мыслимыми и немыслимыми предметами роскоши, мой враг номер один снизошел до объяснений, хотя и их, в общем-то, начал с вопроса:

— Ты никогда не задумывалась, почему до сих пор жива? — я молча посмотрела на него, всем своим видом показывая, что не настроена на дискуссии. Мужчина вздохнул. — Просто никто не собирался тебя убивать. Эти идиоты так старательно прятали тебя, будто твоя смерть сыграла бы значительную роль.

«Просто никто не собирался тебя убивать». Вдох.