Чтение онлайн

— Да, — повторил он, выпрямляясь и борясь с охватившим его волнением, — работать! Работать — и не видеть больше, как они надрываются, чтобы кормить и одевать меня! Ах, Павлик, голубчик, ты не представляешь, как тяжело мне сидеть сложа руки, этаким лентяем, когда они, бедняжки…

Рыдания не дали ему договорить. Он замолчал, и две большие, с горошину, слезы скатились по его румяным щекам.

— Жена, бедная, чужих ребятишек учит, а Роза… она и этого не может. У нее ведь, по правде говоря, никакого образования нет… Какое мы ей могли воспитание дать, если сами скитались по свету да бедствовали… Учила ее мать немного, но разве это учение? Вот и приходится девочке целыми днями на фабрике сидеть, пылью табачной дышать… Она и так все бледнее становится, кашляет уже… О господи! А я… сижу здесь сложа руки да гляжу, как моя единственная дочь возвращается каждый день чуть живая и кашляет до полуночи в подушку, чтобы меня не разбудить…

Бедный экс-помещик заломил руки, и по щекам его покатились слезы.

. — Кто мне поверит, что я мучаюсь, страдаю, работы жажду, как манны небесной? Ну кто поверит, глядя на эту тушу проклятую? Я самого себя стыжусь, от зеркала шарахаюсь, чтобы от злости не лопнуть или не сгореть со стыда… Ну хорошо, мы сейчас кое-как сводим концы с концами, а дальше? Не дай бог жена или дочь захворают… что тогда? С голоду подохнем — без воды, без лекарств, без ничего! Ой, Павлик, Павлик, не дай тебе бог пережить такое!

Он закрыл лицо руками и громко заплакал.

Павел, сам взволнованный рассказом убитого горем отца семейства, попытался все-таки его утешить:

— Все еще устроится, только не отчаивайтесь, не падайте духом! Сказано же в Священном писании, что птицы небесные не сеют, не жнут, а сыты бывают!

Пан Вандалин поднял мокрое от слез лицо.

— Ах, оставь ты птиц небесных в покое! — воскликнул он. — Я сам испытал, что значит не сеять, не жать, и больше пташкой быть не желаю…

— Надо поискать, — серьезным тоном сказал Павел, — какая-нибудь работа обязательно найдется…

— В том-то и беда, что я не умею искать. Да ты посмотри только… посмотри…

И, словно для того, чтобы Павел мог получше обозреть его тучное, круглое тело, расставил руки.

— Ну, кто поверит, взглянув на эту тушу, что я хочу работать?.. Разве с таким брюхом пойдешь и скажешь, что голоден. Да меня на смех поднимут: ничего, мол, похудеешь немного! Не умею я искать… Да и барство прежнее мешает — трудно мне обивать чужие пороги, часами дожидаться в прихожих, спину гнуть… Не могу, да и только… Вот я и прошу тебя, Павлик, пожалей, помоги, замолви графам словечко. Были ведь мы знакомы когда-то… И жена им родственницей доводится… Никаких других милостей мне не надо, пусть только работу дадут… А не то и жена замучается до смерти, и Роза чахоткой заболеет, да и я со стыда и горя руки на себя наложу…

Павел встал и с чувством пожал дрожащую руку пана Вандалина.

— Сделаю все, что смогу… — сказал он. — Постараюсь… Не выйдет у Помпалинских, в другом месте попробую… Я вас очень хорошо понимаю… я ведь и сам…

Но он не договорил, залившись густым румянцем. Постоял немного, уставясь в пол и думая о чем-то своем, невеселом. Потом сорвался с места, как человек, которому не хватает воздуха, и стал торопливо прощаться с хозяином.

На пороге пан Вандалин опять удержал его за руку.

— Будь так добр, — прошептал он, — если услышишь от докторов или просто людей сведущих о каком-нибудь лекарстве… средстве от ожирения… скажи мне — или лучше напиши… Благодетелем будешь… от позора избавишь!

Павел поспешно выскочил за дверь, но, когда она закрылась, стал медленно спускаться по лестнице. На втором этаже он совсем остановился, закрыл лицо руками и, облокотясь на перила, заговорил сам с собой:

— Ия ничем не могу помочь этим бедным, добрым и честным людям! Бессилен ее вырвать из этой проклятой табачной фабрики!.. И вдобавок еще должен следить, как бы не выдать себя каким-нибудь неосторожным словом! Не сметь даже глянуть на нее с любовью, чтобы, неровен час, не вызвать ответного чувства и не взять греха на свою совесть. Видеть бедствия ее родителей, не в силах помочь им! Иметь возможность завоевать ее сердце и отрекаться от него! Неужели так будет всегда? Неужели это моя судьба?.. Нет! — сказал себе Павел, выйдя на улицу. — Нет, этого не будет! Неужели придется послушаться старую ведьму-генеральшу?

Домой он вернулся хмурый и задумчивый. И не успел еще подняться по лестнице, как ему сказали, что графиня требовала его к себе и велела прислать, когда он придет.

Пока Павел был у своих родственников на узкой, темной улочке, графиню Викторию навестила княгиня Б. с дочерью. Этот визит, которому графиня придавала большое значение, очень ее обрадовал.

«Как языки пламени льнут друг к другу, как звон двух лютен сливается в едином аккорде», — так посреди гостиной встретились княгиня и графиня, de domo [226] княжна, — и в унисон прозвучали восторженные возгласы.

— Princesse! [227]

— Comtesse! [228]

Присев на канапе, обе защебетали о бале у баронессы. Графиня Виктория на нем, конечно, не была, давно отказавшись от мирской суеты и светских соблазнов, а княгиня Б. ездила исключительно ради дочери, чтобы немного развлечь ее, потому что la vie un peu mondaine [229] , к сожалению, необходима pour une jeune personne! [230]

Юная особа, о которой шла речь, не очень, однако, походила на любительницу светских развлечений и вряд ли могла служить украшением гостиных. Напротив, трудно было вообразить что-либо более несовместимое и взаимоисключающее, чем ее наружность и светский успех.

Княжна Стефания была так мала ростом, что не сразу можно было ее приметить в большом кресле. Наперекор всем правилам, требующим рисовать княжеские отпрыски всенепременно стройными и статными, она со своей впалой грудью, сутулой спиной выглядела хилым двенадцатилетним подростком, почти карлицей.

Будь она низкого звания, ее просто назвали бы горбуньей. Но тут — упаси боже! — это считалось лишь небольшой сутулостью, искусно драпируемой всевозможными оборочками и кружевными пелеринками. Но острый горбик — эта насмешка своенравной природы — дерзко выпирал из-под оборочек и кружев. А прямо над ним торчала головка дынькой с низким лобиком, скуластым личиком цвета paille [231] и толстым, длинным носом.

И руки — необыкновенно длинные и костлявые — не удавалось замаскировать ни пышными кружевными манжетами, ни узкими парижскими перчатками. Длинные и худые, висели они вдоль тела, и, не будь она княжной, всякий сказал бы, что такие бывают у горбунов и калек. Но про ее руки выражались иначе: «Чуть длинноваты», а маленький рост вызывал даже восхищение: «Как она миниатюрна!»

Удивительно: в княжеском роду — и такое неказистое существо! Это было тем более странно, что мать ее до сих пор была стройной и красивой.

Но таковы неведомые тайны и непостижимые ошибки капризной природы! Наверно, и она в княжеском обществе робеет, теряется, делает промахи — и, спохватившись, старается их исправить. Так было и тут. Наделив княжну «миниатюрным» сложением, «сутулой» спиной, «римским» носом, «китайским» ртом и чуть «длинноватыми» руками, она испугалась и, чтобы поправить дело, наградила ее великолепными русыми волосами, каким могла позавидовать любая красавица! А скуластое, низколобое лицо украсила огромными, таинственно глубокими миндалевидными глазами, чистыми и голубыми, как бирюза. >