Чтение онлайн

— Леня (можно я буду вас так называть?), — вы не бойтесь меня, я — порядочный человек. К тому же я о вас много знаю, вы в отказе, о вас каждый вечер говорит Голос Израиля, в один прекрасный день вас выпустят, и тогда, кто знает, может, и я смогу быть для вас полезен, у меня есть деньги, я прекрасно зарабатываю. Я — музыкант. Хотите, я подарю вам мою пластинку?

Просителя звали Семен Трубашник. Он с женой и дочкой решил попытать счастья за границей, но не знал, с чего начать. К тому же он был членом партии.

— Вы понимаете, что меня ждет?

— Пышное партсобрание, пару месяцев в роли солиста погрузочно-разгрузочного жанра, выездная виза и неверное еврейское счастье.

— Ваши слова да Богу в уши. Но я не выдержу партпогрома. Я хочу уехать тихо. Я не герой. Я просто хочу жить по-человечески. У меня подрастает дочка. Что ее ждет? Влюбится в какого-нибудь офицера, который увезет ее на Курилы, и поминай как звали. Я не хочу, чтобы мою дочь е*ал какой-то советский офицеришка. Ш. сказал, что вы придумали какой-то трюк, чтобы все устраивалось без лишнего шума. Понимаете, я ведь не рядовой оркестрант, солист кондрашинского оркестра, меня все знают.

Во двор протиснулся очередной фургон, и прием посетителей пришлось сворачивать. Мы договорились о встрече. Солист вложил в наше рукопожатие глубокое крещендо:

— Я готов сделать для вас все, что хотите. Вы найдете во мне друга на всю жизнь. — Мне показалось, что за золотой оправой блеснула платиновая слеза.

В райкоме партии все было чинно — стучали машинистки, из двери в дверь сновали гладко выбритые люди в галстуках, шелестели бумажками, щелкали застежками портфелей. Мы разыскали окошко отдела учета. Семен просунул заготовленное мной заявление: «…Прошу снять меня с учета в связи с предстоящим отъездом за границу…»

— А почему бы вам просто не оставить билет у парторга? — резонно удивилась партийная фея.

Ну нет, голуба, этот вариант входил в домашнее задание.

— Видите ли, это у нас принято во время гастролей, а у меня частная поездка.

— Ну что ж, вам же больше хлопот.

Процедура длилась не больше 10 минут. Надо было заприходовать документ, разнести номер по отчетным реестрам и отстучать справку: «Выдана тов. Имярек в том, что он снят с партучета… Партбилет сдан в сектор учета. Инспектор Тютькина». Подпись, печать.

Семен долго вертел бумажку, прежде чем повернуть ключ зажигания.

— Если из этого что-нибудь получится, ты — гений.

— Не боись. Ты у меня третий. До сих пор номер проходил.

— Они что все идиоты?

— Не забудь — за характеристикой обращайся не к парторгу, а к директору. Это их окончательно запутает.

Директор в полной растерянности побежал в партком. Партийный начальник вызвал Трубашника:

— Я завтра же проведу партсобрание. Этот день запомнится вам на всю жизнь.

— При чем тут партсобрание? Я — беспартийный.

— Ты что несешь? — в бешенстве парторг не заметил, как перешел на ты. — На прошлой неделе собирали взносы. Вот ведомость.

— Так это на прошлой неделе. А со вчерашнего дня… Вот справка.

Парторг долго стучал карандашом по зеленому сукну.

— Ну что ж, ловко ты все устроил. Только не пожалеть бы. Назад пути не будет.

Вызвал председателя месткома:

— Подготовьте характеристику на этого… этого… — Не найдя подходящего слова, он махнул рукой и зашагал прочь.

Вечером Сеня приехал ко мне со всем семейством, с цветами и дорогим коньяком. Долго тискал меня в объятиях и поцелуях и снова клялся в верности до гробовой доски. Предлагал 1000 рублей на выезд. — Сможешь — отдашь, не сможешь — не надо. (Больше, правда, не вспомнил. Понял, что погорячился).

— Ленька, ты понимаешь, что ты для меня сделал? Ты спас меня от верного инфаркта. Но признайся, как ты до такого додумался?

— Ну хорошо, обезоружусь перед партией. Аналогичный случай был у нас в Одессе. Точней, во Львове.

И я открыл гобоисту семейную тайну о том, как моя бабушка Рива Зельмановна, она же — Клара Захаровна Кривонос рассталась со своим покрытым революционной славой партбилетом, а заодно и с персональной пенсией.

ПРОЩАНИЕ В ШКАФУ

— «Сторож, сколько ночи?»

— «Приближается утро, но еще ночь». (Исайя, 21:11).

Субботний променад на Архипова. Группа отказников обменивается новостями. От нее отделяется человек с бородой и «бороздой» — глубокими вертикальными складками вдоль впалых щек. Широко улыбаясь, он приветствует меня ритуальным жестом — прикрывая рукой один глаз, как бы отдавая честь израильскому полководцу Моше Даяну. Для нас — фига в кармане. Но для посвященных из конспирологов — прямое доказательство нашего беззаветного служения иллюминатам, сатане и мировому закулисью. Ведь этот жест с давних пор известен им как тайный знак Люцифера — «лучезарная дельта».

— Ну, наконец-то. Боялся, что ты не придешь.

— Правильно, что боялся. Я вступил в секту абсентеистов седьмого дня.

— Принес текст?

Это — непоколебимо сдержанный, но неудержимо азартный Иосиф Бегун. Он — рожден для борьбы, как птица для полета. Его профессия — самолетостроение со всеми вытекающими бонусами — секретность, режимность и т. п. Даже при самом благоприятном развитии событий его шансы на выезд близки к нулю. Новая жизнь полна риска. Ему еще нет сорока и он пока не знает, что дорога ему ляжет не на Ближний Восток, а на Дальний, на Колыму. И, увы, не туристом. Неделей раньше мы договорились, что я составлю открытое письмо протеста в редакцию «Литературки». Повод — публикация 7 июля 1971 г. погромной статьи Антонова и Катина «Утрите слезы, господа», состряпанной по следам «самолетных» процессов. Правозащитный пафос этого письма я подкреплял цитатами из свежего переиздания книги Сильвы Капутикян «Караваны еще в пути» о стремлении армянской диаспоры к репатриации, активно поддерживаемой советской пропагандой. В предисловии к книге художник Мартирос Сарьян писал: «Ты увидишь и познакомишься с людьми, которые чудом уцелели из караванов смерти, разбрелись по всему свету, имеют разное гражданство, но сверхчеловеческими усилиями остаются жителями одной и той же духовной территории, верные своему происхождению, своей истории, языку, культуре, своему опаленному веками духу и справедливым чаяниям. Ты увидишь также отражение той великой истины, что ни в какие века нельзя умертвить народ, который не хочет умирать…».

Эти же слова, если перенести их в другой контекст, при желании искоренителей, могли в те дни обеспечить автору 7 лет лагерей, как это случится вскоре и с самим Иосифом. Чтобы материал не устарел, я предложил не тратить время на сбор подписей и ограничиться небольшой группой видных активистов-отказников. Иосиф (он уже представлялся на израильский манер — Йосеф) согласился, тем более, что одним из приоритетов была ближайшая возможность передачи текста на Запад. И эта возможность была под рукой: мы с братом как раз «опекали» туристическую группу канадских школьников-бейтаровцев — потенциальных курьеров для нашей эпистолярии.

Я набросал список из 10 имен: М. Александрович, М. Калик, Д. Маркиш, Эстер Лазебникова-Маркиш и др. Оставалось быстро ознакомить этих людей с текстом. Я попросил Йосефа взять на себя сбор подписей, поскольку готовился к «отпуску» — рижский приятель Ралик пригласил к себе на дачу в Юрмалу.

— Отлично, — сказал Йосеф. — А вот, кстати, и первый подписант.

Йосеф подвел меня к стоявшей поблизости сероглазой девушке с бровями-крыльями и предложил отдать ей один экземпляр письма для ее отца. Мы разговорились. Она излучала прямодушие и простоту. Оказалось, что она тоже планирует в эти дни погостить у родственников в Риге. Условились о встрече «за границей». Так я познакомился с Илоной Александрович, дочерью всенародно прославленного неправославного. В Риге живут ее дядья с семьями, которых уже накрыл антисионистский террор. Еще в прошлом году там прошла волна обысков. Сотрудники местных органов безопасности вламывались в еврейские квартиры и дачи с постановлением прокурора Ленинградской области Петрунина и предлагали «добровольно выдать огнестрельное оружие и антисоветскую сионистскую литературу». В числе подозреваемых (в «измене родине») — дочь Ицхака и Ревекки Александровичей 23-летняя Рут. За обысками и изъятием компромата последовали многочасовые допросы, а 7 октября 1970 года — арест. Ее родители решили не дожидаться освобождения дочери, уносить ноги и начать борьбу за ее освобождение за границей. Семья другого брата тенора-отказника тоже сидела на чемоданах.