Чтение онлайн

«Армянское» письмо благополучно уплыло на другой берег. Но «голоса» о нем не упоминали. Да и нам в круговороте текущих хлопот недосуг было отслеживать траектории всех наших сигналов бедствия. Невдомек было и то, что наиболее острые материалы, доплыв до Израиля, нередко проваливались в черную дыру «лишки»[21]. Эта инстанция в числе прочего изучала и сортировала нашу эпистолярию, прежде чем предавать гласности. Только после прибытия в Вену работники Сохнута сунули мне свежий номер газеты «Наша страна», в котором целая полоса была отведена этому письму.

В Риге я рассчитывал пробыть до конца августа. Летом торчать в загазованной и недружелюбной Москве можно было только по приговору суда. Но жизнь распорядилась иначе. Спустя всего неделю, 18 августа, в Ригу позвонил Вовка, но не для того, чтобы поздравить с днем рождения, как я, было, подумал. Взволнованным голосом он потребовал срочно возвращаться.

— Открытка из ОВИРа! Разрешение!

Последний день «отпуска», 26-й и последний в этой стране день рождения мы отмечали вдвоем с Илоной в… «шкафу». Так называли в народе популярный бар в гостинице «Рига». Фантазировали на тему новой жизни. Александровичи тоже надеялись на скорый отъезд. В то время я знал о теноре Михаиле Александровиче не больше среднестатистического обывателя: главным образом, по концертным афишам, радиопрограммам и патефонным пластинкам, которые без устали крутил в детстве. Судьбе было угодно, чтобы я вошел в его семью, собрал и сохранил для потомков его удивительное вокальное наследие и даже издал монографию о его драматической и неповторимой жизни, от которой у меня и сегодня дух захватывает. Режимам восточной империи не привыкать сводить счеты с мастерами искусств, втаптывать в пыль имена, которые с благоговением и подчас со слезами на глазах произносили миллионы людей. Александрович принадлежал к этой когорте. Невзирая на немыслимую популярность, звания и Государственную премию, минкульт за несколько лет сократил число дозволенных выступлений певца на 75 процентов, закрыл дорогу к телевидению, изолировал от слушателя. Имя Александровича смыто с афиш и из радиопрограмм. В один прекрасный день Александрович объявил семье: «Кажется, мы снова должны бежать». Еще в марте слух о том, что «Александрович уезжает» облетел страну с рекордной скоростью. Раввин Московской хоральной синагоги Иехуда-Лейб Левин пригласил артиста домой на пасхальный седер и поднял тост: «За то, чтобы вы остались с НАМИ!». Общественная дипломатия не сработала. Пришлось вернуться к ручному управлению. Кто-то из присутствовавших, чокаясь с певцом, шепнул: «аз мэ гейт аройс фун а кац, дарф мэн зогн «мяу»» (тот, кто вышел из кошки, должен говорить «мяу» — ид.). После его отъезда в МВД посыпались заявления других вокалистов — с именами и без. Эмиль Горовец и Михаил Райцин, Лариса Мондрус и Михаил Магид, не сговариваясь, последовали за Александровичем.

Старая жизнь вышла из мрака, у нее появились более или менее четкие границы. Западные. Зато контуры новой, той, о которой еще вчера я и мечтать не решался, оказались размытыми, как китайская акварель. Мы с Илоной пробовали наметить время и место следующей встречи, но это была скорей игра воображения, чем серьезный разговор. Очень мало теперь зависело от нас. Опасения и страхи на этот счет Илона уже не скрывала. Я тоже.

В Москву я улетел наутро первым же самолетом. Вовка встретил меня в аэропорту с заветной овировской открыткой в руке:

Ну, если просят, надо уважить. Тем более, что ОВИР так долго выбирал дорогой подарок к моему дню рождения.

Л. Махлис и В. Слепак. Кфар-Саба, Израиль, июнь 2007 г.

Не теряя времени, не расставаясь с чемоданом, мы на такси рванули в ОВИР. По дороге задержались только у сберкассы, чтобы оплатить госпошлину. Но сюрпризы ходят стайками.

Телефонные уведомления поручались двум овировским сотрудницам — Окуловой и Израиловой. Nomen est omen. Евреи шутили, что первая сообщала об отказах, а вторая — о разрешениях. Не берусь судить о том, какова в этой шутке была доля шутки, но в кабинете Окуловой состоялся такой диалог.

— Так, Махлис… Должна вас огорчить. В разрешении на выезд вам отказано.

— А эту открытку разве не вы писали?

— Я. Но сегодня вышел из отпуска начальник ОВИРа и он отказался подписать вашу визу. Он не усматривает в вашем случае воссоединения семьи.

— То есть вы отправили эту открытку без санкции начальства?

— Это была техническая ошибка.

— У вас теперь из-за меня будут большие неприятности? — я попытался изобразить сочувствие.

— Надеюсь, до наказания не дойдет.

— А что вы посоветуете мне предпринять, чтобы ваш шеф изменил свое решение? Может, подать апелляцию на его имя или в вышестоящие инстанции?

(Вопросы праздные, но в ответах на них должно таиться Великое Междустрочье).

— Я не обязана вас консультировать, но если вы спрашиваете, то вот мой совет: ничего не делать. Спокойно сидите и ждите. Может, еще он и сам изменит свое решение.

Из ОВИРа я уходил в спокойных раздумьях. Я услышал то, что хотел. Мне стало абсолютно ясно, что принципиальное решение отпустить меня существует, что чиновница не лукавила, когда упомянула о технической ошибке. Мои выводы подтвердятся через два месяца.

«Спокойно сидеть»? Ну, это уж дудки. Вы будете мне и дальше кровь портить, а я благодарно облизываться? Вот только прерванного отдыха жалко.

ПОДЪЕЗД № 3. РАЗБИТАЯ ЧАШКА

Еврейский Новый год выпал на 19 сентября. За несколько часов до первой звезды позвонил Володя Слепак, но вместо поздравления и традиционного пожелания сладкого года он напомнил о запланированной на завтра акции. Акция была в достаточной мере спонтанной и беспрецедентной. Идея была его. Володя не хотел нагнетать панику, но от меня не скрывал уверенность, что дело кончится арестами. Повезти нам может только, если соберется много народу. Демонстрация должна состояться непосредственно перед зданием ЦК КПСС.

— Я, собственно, чего звоню. — Сказал он. — Просьба к тебе большая. Ты можешь захватить с собой большую белую… простыню?

По телефону задавать уточняющие вопросы не принято, раз просит, значит, надо. Собралось около двухсот человек. Для несанкционированной демонстрации в тех условиях — цифра внушительная. В приемную нас не впустили, но и разгонять не торопились. Это означало, что будут либо разговаривать, либо арестовывать. Пока наверху согласовывали действия, внизу формулировали требования (на случай более благоприятной альтернативы): немедленно выдать разрешение отказникам, оказавшимся в результате подачи без средств к существованию, выдать визы всем, чьи заявления находятся на рассмотрении дольше трех месяцев, и тем, кому уже отказано без объяснения причин, и т. д. На согласование у «нижних» ушло несколько минут, у «верхних» — не меньше часа. За это время их полку прибыло: рота милиции заняла позиции поблизости, дожидаясь указаний. Офицер попросил нас отойти подальше от главного входа, чтобы не повредить и не загораживать стеклянные вывески с названием организации. (Ровно через 20 лет, в дни путча ГКЧП судьба во второй раз приведет автора к этим вывескам; и на этот раз возле них было скопление людей, которыми, как и нами когда-то, владели смешанные чувства. Но в проявлении этих чувств они были куда менее сдержанными, чем мы. Да и вездесущие милиционеры вели себя более адекватно — одни помогали толпе сдирать со стены ненавистные вывески, другие следили за тем, чтобы осколки цэковского имущества не поранили прохожих. Мне тогда достался на память осколок с буквой П).

Спустя какое-то время в дверях появилась дама в синем костюме и объявила, что мы должны выбрать трех представителей, которых примет «товарищ Иванов», что ждать приема следует не здесь, а у подъезда № 3. Подъезд находился за углом дома в переулке, который оказался каменным колодцем, заканчивающимся тупиком. Едва мы перекочевали к подъезду, как сзади заскрежетали по асфальту железные милицейские барьеры, отрезавшие нас от внешнего мира. Любознательный прохожий задержал шаг возле капитана, отдававшего полководческие указания суетящимся ментам:

— Слышь, браток, что за массовка?

— Да жидо-правозащитники возбухают.

Делегатами стали Михаил Александрович, Давид Маркиш и Леонид Махлис. Это было первое «публичное» появление Александровича в массовой акции. На проводы и субботние сходки у синагоги он не ходил. Коллективные письма на подпись всегда кто-нибудь привозил домой. И дело было не в чрезмерной осторожности. Даже весной 1949 года Александрович был единственным, кто рискнул откликнуться на приглашение посольства Израиля и явился на прощальный прием, объявленный Голдой Меир, которой предстояло вернуться домой и приступить к обязанностям министра труда. Александрович к тому времени уже десятый год был обладателем советского паспорта, но адаптация явно шла слабо. Вредная привычка к свободе то и дело давала о себе знать.