Чтение онлайн

Стоп! Которые тут временные, слазь! Кончилось ваше время. В моем сценарии именно это место помечено красным. Ну-с Леонид Семенович, ваш выход, не ударьте в грязь лицом. Это вам не «Царь Максимилиан». Тут разыгрывается поистине народная драма, посильней, чем «Фауст» Гете.

Я вскарабкался на сцену, волоча за собой треклятый портфель, который уже трещал по всем швам. Места на столе было достаточно, но меня смущала физическая близость рябого, который уже стаскивал с красной картофелины очки:

— Што такое? Я вам ишшо слова не давал.

— А вы не спикер британского парламента. Кроме того, как заместитель комсорга я обязан познакомить рядовых комсомольцев со своей позицией по обсуждаемому вопросу. Антонина Ивановна, вы позволите, чтобы не засиживаться?

На лице Антонины по-прежнему не шевельнулся ни один мускул. Зато в зале оживились. Девочки-экскурсоводы захихикали. Воспользовавшись замешательством, я быстро выкатил барабан на середину сцены и превратил его в импровизированный стол. В конце концов, не могу же я с моими фокусами работать на сцене без реквизита.

— Гражданин Владимиров! Я обещаю, вы получите вашу аудиторию назад. Если она этого захочет. Я лишь отвечу на ваш вопрос. Я считаю его серьезным и оставлять его без ответа — большой грех. Правда, я отвечу на него тоже вопросом, вы же знаете, что мы, евреи, не можем иначе.

Владимиров смирился с ситуацией, а может просто притомился. В зале сидело человек 70 — дрессировщики, экскурсоводы, бухгалтеры, технический персонал, уборщицы, пара незнакомых физиономий. Барабан эффектно и весьма эффективно возвышался на сцене. Я щелкнул замком ненавистного портфеля и под любопытными взорами сидящих вывалил на потертое барабаново брюхо дюжину бумажных кирпичей, перевязанных шнурками.

— Товарищи! Предыдущий оратор не пожалел черной краски, чтобы живописать мою подлую сущность. Я на него не в обиде — он прошел трудную школу жизни в НКВД, у него свои представления о верности и измене. К тому же мы все равно скоро с ним расстанемся, и я надеюсь — навсегда. Но его последний вопрос меня задел за живое. Не потому, что решение о моем легальном, заметьте, выезде из этой страны находится, упаси, Господи, в его компетенции. Согласитесь, гражданин Владимиров, после 37 года много воды утекло. — В поле моего зрения попала отвисшая челюсть билетерши. — Я правильно говорю, Эсфирь Марковна? Наш уважаемый привратник поднял больной вопрос о так называемом бесплатном образовании. В мышеловке всегда найдется бесплатный сыр. Но попробуйте найти там хоть одного счастливого мышонка. Он представил меня в облике гнусного вора. А это уже серьезное обвинение. Я пару недель назад провел несложное исследование в Ленинке и установил, что на одно полноценное университетское образование в нашей стране расходуется от 2 до 4 тысяч рублей, включая амортизацию помещений, содержание библиотек, зарплаты персонала, электричество и лечение преподавательского состава. Это, конечно, немалые деньги, которые, однако, быстро возвращаются в казну благодаря скромным зарплатам специалистов. Взгляните на этот барабан. Что вы видите? Вы видите деньги. Много денег. Но не в виде кредитных билетов, а в виде облигаций государственных займов. Такие бумажки вы найдете во многих домах. Когда я был маленьким, мне давали с ними играть. Перед вами деньги, уплаченные по госзаймам, начиная с 47 года моими родителями, моей бабушкой, тетей и другими родственниками. Я попробовал считать весь этот мусор, но сбился на 335 тысяче (в старых, разумеется, рублях). Итак, 33 тысячи рублей. Теперь давайте посчитаем, сколько университетских дипломов оплатила моя родня. А вот и обещанный вопрос — могу ли я претендовать на один из них? Это все, что я хотел сказать, товарищи.

Наступившую тишину нарушил очнувшийся вахтер. Его распирал патриотический метеоризм.

— Это что же такое, товарищи? Мы позволяем этому антисоветчику нас пропагандировать. Вон чего удумал! Займы ему не нравятся. Когда стране трудно, наш святой долг — помочь ей. А он нас аблягациями попрекает.

Я спустился со сцены, заметив по пути поднятый вверх большой палец дрессировщика Комиссарова. Я подмигнул ему и вышел из зала.

Соло на барабане было окончено.

Вечером я живописал события трудного дня в теплой компании отказников. Подошел деловой Мишка Херсонский:

— Старик, одолжи мне свой волшебный портфель на недельку.

— Ты с ума сошел. Мне же еще в Дзержинском Райкоме из комсомола исключаться.

На следующий день я зашел в кабинет к Анне Владимировне. Она кормила любимого ворона, по обыкновению, разговаривая с умной птицей, как с недоразвитым ребенком.

— Ну скажи мне, как тебя зовут?

— Олюшка. — Прохрипел ворон и недовольно повернул голову в мою сторону.

— А, заходите, Леня, мне рассказали про ваш вчерашний бенефис. Прошу вас, будьте осторожны. Вам ведь жить дальше.

И продолжала задумчиво:

— Как я вам завидую. Да, я хотела спросить вас, а что будет с вашей книгой об Уголке? Вы уже договор подписали?

— Вы не волнуйтесь, Анна Владимировна, я потому и пришел. Я предлагаю такое решение. Упускать шанс, конечно, было бы глупо. Работать над книгой мне в этой обстановке долго не дадут. Брать аванс я боюсь — потрачу, а потом очередной Владимиров шантажировать начнет. Давайте я переделаю договор и внесу в него ваше имя как соавтора. От такого подарка ни одно издательство не откажется. А вы потом и без меня справитесь. А мое имя вычеркнете. Нет человека — нет статьи. Но есть книга.

Я рассказал ей, что по тем же соображениям мне приходится отказаться и от договора на детскую книжку у гаишников.

— Леня, скажите, вам действительно настолько плохо в этой стране?

— Плохо, Анна Владимировна. Смертельно плохо. Трудно жить там, где тебя ненавидят. Да и не только… А разве вам хорошо?

— Ну, обо мне-то что говорить, голубчик, я свое худо-бедно отжила. Да, вы наверное, за характеристикой пришли. Знаете что, мне это сделать трудно, а нашим пачкунам только волю дай… Вот вам бумага, садитесь и пишите, как вы сами считаете нужным.

Я с наслаждением заклеймил себя как уклониста от общественной жизни. Что-то добавил о любви к животным и детям.

Почитала Анна Владимировна мою стряпню и грустно усмехнулась:

— Да, все верно, особенно если под общественной жизнью понимать пьянство и воровство. А знаете, здесь у нас, пожалуй, ни один работник не тянет на такую характеристику.

— Хотите, я еще подработаю ее, в духе Владимирова? Мне ведь все равно.

— Еще чего. Он у меня как миленький подпишет. Вы думаете, он за несунами следит? Сам первый вор и мздоимец. И сексот. Он за мной следит. Я их всех, как свои пять пальцев знаю.

Наутро вышел из отпуска комсорг. Рябой перехватил его в проходной:

— Ты знаешь, что тебе комсомольское собрание готовить надо? Махлис в Израиль едет — характеристику требует.

— А почему это именно он? — не понял юноша. — У нас что более достойных не нашлось?

Не эта ли история вдохновила классика советской литературы Твардовского, запустившего в массы бессмертный афоризм «ебля слепых в крапиве»?

ПЛАТИТЕ, ГОЛУБИ, ПЛАТИТЕ

Своим соло на барабане я, конечно, несколько предвосхитил важные события. Борьба с образованными, но неблагодарными подавантами обострится, когда я уже буду по ту сторону добра и зла. В сентябре 1972 года ОВИР начал взимать плату за образование с отъезжающих. Официальное постановление ВС вышло только в декабре. По этому прейскуранту мне пришлось бы заплатить за свой диплом 12 000 рублей, если бы они у меня были, 180 моих зарплат — эквивалент полутора тонн черной икры, 3000 бутылок «Столичной». Возможно, это был психологический эксперимент, но результаты его были непредвиденными. На фоне нешуточной паники, охватившей тех, кто уже оказался на обочине после подачи, очереди в ОВИРах стали длинней. Расцвела и новая хризантема протестного творчества.