Чтение онлайн

Немногочисленные негры на улицах Москвы ходили в шелковых костюмах, в которых грелись африканские паспорта и американские платежные средства. И в услугах борцов за равноправие они не нуждались. С их правами все обстояло идеально, в отличие от нас, туземцев. Напротив, на них гроздьями висели стройные голубоглазые блондинки, а усатые швейцары в ливреях услужливо придерживали за ними двери, а затем проворно захлопывали их в аккурат перед моим носом. Но и на старуху бывает проруха. Наш народ не обманешь. Гегемон не позволит чернокожим безнаказанно топтать нашу землю и наших девушек.

Теплым майским вечером 1963 года Боря Индицкий, Никита Михалков, Сережа Лакшин и я сговорились отправиться в бывший коктейль-холл на 3 этаже гостиницы Москва. Место было популярным, попасть туда еще надо было ухитриться. Предстояло проклешить половину «бродвея», как золотая молодежь называла улицу Горького. Мы весело болтали о недалеком прошлом, еще не подозревая, как далеко нас разведет недалекое будущее. На подступах к Моссовету на наших глазах разыгралась драма. На кромке тротуара стоял африканец в вызывающе белом костюме, поблескивая белками и зубами на фоне вечернего неба. В то время, как вся прогрессивная Африка боролась с неоколониализмом, этот был занят убалтыванием двух блондинок на шпильках. Флирт входил в решающую фазу, когда к ним приблизился поддатый субъект. Под пиджаком субъекта заиграли бицепсы. Он решил, что честь блондинок нуждается в его защите. Мы не успели догадаться о его «благородных» намерениях, как гость из дружественной Эфиопии (или Судана) уже лежал в столичной пыли, закрыв лицо паганиниевскими пальцами. А субъект, выполнив свой патриотический долг, продолжил, но уже бегом, свой путь туда, где путеводно светили рубиновые звезды. И здесь в действие вступил Никита. Он решительно направился к месту происшествия, куда стали подтягиваться и другие любопытные. Склонившись над поверженным мавром, Никита театральным жестом благородного рыцаря выбросил жертве руку помощи. Помощь была с благодарностью принята, и белый пиджак, вцепившись в протянутую руку, сделал усилие, чтобы вернуться в вертикальное положение. Но Никита легким движением вернул его в исходную позицию и, завершив рукопожатие, торжественно и громко произнес: «МИР-ДРУЖБА!» и удовлетворенно пошел-зашагал по Москве.

За вечер Никита ни разу не вспомнил о происшествии. Наверное, в этот день в красивом юноше впервые слились воедино будущий кинорежиссер и ревнитель национальной гордости великороссов.

ГАЛИНА ИВАНОВНА МИШАНОВА

Педагоги были настроены к нам благосклонно. Еще задолго до аттестата давали понять — не паникуйте, братцы, мы вас на самотек не бросим, доведем…

Перед выпускными экзаменами Галина Ивановна вызвала меня в кабинет:

— Ты решил, куда будешь поступать? — по-деловому и вполне дружелюбно поинтересовалась она.

— В МГУ на журналистику.

Она провела рукой по седеющим волосам, слегка качнув головой (это у нее тик).

— Ну-ну. — Вздохнула почему-то Мишанова. И тут же спохватилась:

— Ну, значит, тебе нужны пятерки по гуманитарным предметам. — Сразу было не понять — она спрашивала или утверждала. — Ладно, иди. Но химию все же подтяни, Лидию Самуиловну чтобы не сердить.

Через пару дней выяснилось, что такие блиц-опросы Галина Ивановна провела и с Индицким, и с Ведениным, который и без того «шел на медаль»…

Преподавателям были отданы соответствующие указания, и за профилирующие мы не беспокоились. Но береженого Бог бережет, и мы серьезно готовились к экзаменам.

На английском я разочаровал преподавательницу Бусю Рафаиловну варварским произношением. Пока я прорывался сквозь дифтонги, она наклонилась к Елене Яковлевне Масловой, преподавателю литературы, присутствовавшей в качестве ассистента:

— Смотри, я же тебе говорила — ставишь человеку пятерку, а он артикли путает.

Недовольство начальства вызывало непропорциональное присутствие учителей-евреев. Галина Ивановна до конца жизни считала это недовольство следствием стукачества и интриг завуча Антонины Павловны Польских. Но своим юдофильством не тяготилась:

— Чем больше евреев, тем лучше, мне с ними легко работать. — Твердила она.

Она казалась резковатой. Вызывала к себе тех, кем бывала недовольна, и разговаривала без обиняков, располагая и собеседника к прямоте и откровенности. При этом всегда была на стороне собеседника.

Мишанова была потомственным директором. Ее мать Нина Иосафовна Гроза возглавляла до войны 25-ю (впоследствии переименованную в 175-ю) образцовую школу, где учились отпрыски высшей советской элиты, включая детей Сталина. Первые несколько лет там училась и моя сестра. Перед войной Нину Гроза, дочь белого генерала и жену красного комиссара арестовали. (Не о них ли писал С. Кржижановский: «В «котле революции» одни раскаляются докрасна, другие добела»?). Галина Ивановна часто о ней нам рассказывала, хотя чувствовалось, что отношения между ними непростые.

В 62-м году ко мне попал уникальный документ, который я не сумел уберечь — он был похищен ближайшим приятелем (язык не повернулся сказать «другом») — похвальная грамота пятикласснице Светлане Сталиной за отличные (а то какие же еще?) успехи и «примерное поведение». Справа под профилем папы — подписи учителей, которым выпало счастье выводить в большую жизнь тех, от кого в один прекрасный день будет зависеть (или уже зависит?) их собственная. Нижняя часть грамоты бессовестно «отредактирована» неблагодарной рукой венценосного дитяти. Возле каждой фамилии карандашиком с прилежным нажимом: «сволочь», «дура», а фамилия директора Н. Гроза вдруг резко перечеркнута, и рядом красным: «арестована». Без помарок, сомнений, и с орфографией все в ажуре. Не зря учителя грамотой отметили в судьбонесносном 1937 году. Хотел, было, подарить «реликвию» Галине Ивановне, но пожалел ее. Да и Нина Иосафовна еще жива была. На их век и без того травм хватило.

Формально мы обязаны были пару раз в год представлять в школу справку с места работы. Но Галина Ивановна не давила на нас, несмотря на то, что начальство давило на нее. Она добилась освобождения от этой повинности для «берёзковцев», «моисеевцев», фигуристов, музыкантов и артистов — все они были пристегнуты к разным профессиональным школам-студиям. Я был менее защищен. Лучше сказать, я был защищен школой от обвинений в тунеядстве. Однако, работа как «осознанная необходимость» за мной не гонялась. Но в один прекрасный день…

КАК Я ПОЙМАЛ МАРКСА ЗА БОРОДУ

В один прекрасный январский день 1962 года в моем кармане появилось удостоверение на голубой гербовой бумаге в коричневой сафьяновой корочке. Должность для строгих ревнителей языка звучит, правда, смешновато: «научно-вспомогательный сотрудник». Но сколько их, строгих-то? Круглая печать в левом углу скромно обрамляла на плече безусого владельца две стилизованные под арт-нуво (“Italiano dekor”) буквы — ЦК. Теперь я для окружающих не просто Леня Махлис. Я — «товарищ из ЦК». Даже постовые милиционеры, с матюгами сняв меня с подножки трамвая, будут выпрямляться во весь рост, отдавать честь и с придыханием переходить на «вы»:

— Ну что же вы, Леонид Семенович, не бережете себя? У нас сейчас, на дорогах такое творится, каждый второй водитель — псих, знаете сколько несчастных случаев… Вы уж поосторожней. — И снова под козырек и жезлик на вытянутой руке — это для транспортных средств, чтобы я мог беспрепятственно перейти дорогу в неположенном месте. Те стоят, как вкопанные, а старшина все не убирает руку от фуражки. Даже красная корочка с гербом и тиснением «КГБ» внушала меньше почтения, ну разве что больше страха. Удостоверение — это сила. «Берет, как бомбу, берет, как ежа, как бритву обоюдоострую». А ведь мог бы и этой самой бритвочкой полоснуть. Господи, что за прелесть эти корочки! С их помощью можно не только добывать в цековских буфетах свежие сосиски (апельсины, балыки, мишек-на-севере), но и относительную защиту от произвола блюстителей порядка, наращивать социальный вес в глазах чуть ли всех слоев населения, создавать полезные карьерные связи, получать закрытую информацию и многое другое. Я стал владельцем одной из семи печатей, за которыми скрыты золоченые ворота в рай, сундуки с бриллиантовыми ожерельями и лампами Аладдина.

Незадолго до того позвонил Лакшин сообщить, что нашел другую работу, а на его место ищут замену. Через три часа я уже стоял в проходной (да отсохнет мой язык!) Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В приемной директора библиотеки, пока ждал, разговорился с посетителем.

— Вы здесь работаете?

— Нет, я из Казан.

— В командировке, значит?

— Ну да, — улыбнулся татарский ученый, обнажив серые зубы, которые росли, как надгробья на старом еврейском кладбище. — Мы в Казан полнисобрансочиненленин перводыт буды-ы-ым. — Ответил он почему-то с вопросительной интонацией.