Чтение онлайн

— Не все знания можно почерпнуть из бархатных домов, — произнесла Элеонора с таким невозмутимым видом, что даже Авалон с Хорхе улыбнулись.

Бас фыркнул и закатил глаза.

— Нора, ты сможешь перевести эти тексты? — Симеон взял одну из страниц и, нахмурившись, всмотрелся в нее. — Общие темы уловить, конечно, можно и по иллюстрациям, но хотелось бы точно знать, о чем речь. Например, вот здесь…

Он выудил из страничного хаоса лист и показал Элеоноре. Авалон невольно сделала несколько шагов ближе, чтобы тоже рассмотреть рисунок. На нем был изображен бородатый, темноволосый мужчина с огнем в глазах, а за его спиной клубился черный дым.

— Это же ватра игнис, — вдруг сказал Хорхе на ломанном инирском и, допрыгав на одной ноге к столу, ткнул пальцем в тени под ногами мужчины. — А здесь, — Палец переместился в угол страницы. — Цветок граната.

Симеон и Элеонора переглянулись. Авалон показалось, что они обменялись беззвучными фразами, как старые знакомые, но она отбросила эту мысль, потому что почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла влага.

Совсем не вовремя.

Убедившись, что никто не будет никого бить, она быстро отыскала в своей суме одну из ароматных тряпиц и направилась к двери. Уже почти на выходе она уловила напряженный голос Элеоноры.

— Я не смогу перевести. Это должен сделать тот, кто желает познать истину. И ты должен быть готов, Симеон. Для того, чтобы познать истину, даже ее каплю, надо что-то отдать взамен.

Авалон аккуратно закрыла дверь, оставшись один на один с приближающимся вечером и звуками природы. Ветер, влажный и прохладный, как поцелуй, который она не получила, дул с востока и приносил ароматы леса и речного ила. Авалон направилась туда. Садящее солнце приятно грело спину. Обойдя хижину Элеоноры и пробравшись через заросли кустарников, Авалон стала осторожно спускаться к реке. Вода, вышедшая из берегов, уже опустилась, но почва под ногами все равно была податливой и мягкой. Сапоги и штанины быстро намокли от высокой травы. Съехав по уступу, она приблизилась к краю берега и присела на корточки. Стащив штаны, быстро поменяла ароматную тряпицу, подмылась и, одевшись, осталась, чтобы простирнуть запачканную. Выдернув с корнем мыльнянку, растущую на берегу, Авалон намылила ткань, вспоминая, что во дворце этой работой занимались исключительно самые молодые служанки, еще не заработавшие себе репутацию услужливых и доверенных лиц, которым можно было доверить что-то кроме грязного белья. Но Авалон не ощущала ни капли разочарования или злости, что теперь вынуждена сама выполнять грязную работу. Никакие удовольствия и удобства, предоставленные дворцом или самой Каталиной, не перебивали для нее вкуса горькой тошноты, которая всегда преследовала ее в крепостных стенах из-за постоянной лжи и страха перед Филиппе. Убив его и сбежав, она обрела свободу. Хоть и расплачивалась за это кошмарами, в которых Дубовый Король приходил к ней, и она раз за разом убивала его.

Изначально, сбегая, Авалон думала найти тот «Монастырь Б.», о котором писала мадам Монтре, но теперь, после нападения монстров, не знала, стоит ли туда ехать. Будущее стало для нее туманом, который невозможно пронзить взглядом. Она устала от всей опасности, что ее окружала. И даже книга, которую Бас украл у Владычицы Вздохов, не вызвала у нее интереса. Где хоть капля присутствия граната — там обязательно предательство и страх, страх, страх. Вечный страх. Освободившись от него, Авалон категорически не желала опять вступать на этот путь. Стирая окровавленную тряпицу, она чувствовала, что единственное ее желание — пожить спокойно. Вылечить Вареса, поставить на ноги Хорхе, возможно, уговорить Баса и Хорхе остаться в Лагуарде. Несмотря на ворох преступлений, которые она совершила, Авалон надеялась, что воспоминания о семье, как семена, сохранились в ее родной деревне и доказывали ее право остаться здесь навсегда. Довольно с нее политических интриг и игр.

Отмыв тряпицу, она выжала ее и подумала, что, на самом деле, всем сердцем желала, чтобы здесь остался еще один человек. Но хотел ли этого он? Авалон знала, что его путь лежит сквозь Лагуарду дальше, в бесконечные путешествия и, скорее всего, битвы. По крайней мере, ему еще предстояло выяснить, что с ним происходит и почему он обращается. Авалон хотела упасть в его объятия, — даже несмотря на то, что это были объятия монстра, — и ощутить рокот в его груди и попросить остаться, но она понимала, что из этого дня они уйдут разными дорогами. Общее прошлое не давало никакого права на общее будущее. И как бы ей ни было досадно расставаться со своими иллюзиями, стоя у реки, она приняла решение, что не станет сближаться с ним. Дамиан отравил ее мечты, ее саму, — эта доза яда позволила ей переродиться, за что Авалон была ему безмерно благодарна, — но на большее она не хотела рассчитывать, чтобы не сделать себе больно. Боли в ее жизни было более, чем довольно.

Уже отворачиваясь от реки, она заметила в воде кораблики из листьев остролиста и удивленно поняла, что сегодня — первый день йольских праздников. Ей вспомнилась маска Филиппе во время обряда, который она подсмотрела девочкой. Он тогда использовал ее не совсем правильно, — не первая нарушенная им традиция — ведь маска эта воплощала в себе Хозяина Лесов — возлюбленного Персены, ее консорта, защитника и хранителя. Она даровала ему зерно граната, и он разделился еще на два лика — Дубового Короля и Принца Остролиста. И если Хозяин Лесов отдалился от Госпожи, то Король и Принц соперничали за Персену, не щадя сил. Они дрались бесконечно долго, не уступая друг другу: то брал верх один, то другой, пока на земле сменялись сезоны. Так и повелось, что в последний день Йоля юноши, претендующие на роль Дубового Короля, вступали в сражение с тем, кому принадлежал титул. Тот, кто побеждал Короля, становился йольским Принцем Остролиста и во время Модранита принимал корону Дубового Короля, сменяя предыдущего мужчину.

Авалон горько усмехнулась. Убив Филиппе, она сама могла стать и Принцем Остролиста, и следующим Дубовым Королем. Одна беда — между ее ног была не минога, а кровоточащее лоно, каким-то неведомым образом делавшее ее недостаточно хорошей, чтобы принимать собственные решения. Даже Каталина — и та, несмотря на то, что правила целой страной, в глазах многих была в первую очередь женщиной: не познавшей сомнительных прелестей материнства, недостойной доверия, слишком слабой, никудышной и недостаточно волевой, чтобы ее уважать, пока она не обзаведется мужем. История сожрала слишком много женщин, подчиненных или сброшенных на дно мужчинами, завидовавшими их могуществу. К сожалению, всех их объединяло одно: какими бы выдающимися они ни были, их ценность определялась мужчинами, которые стояли рядом. А некоторые, такие как мадам Монтре, обладая невероятной силой, добровольно отдавали свою жизнь в липкие лапы мужчин, а потом так же добровольно унижались, принимая все, что бросали в их лицо.

Ощутив разгоревшуюся железную искру внутри, Авалон встала. Как бы ее ни раздражала Элеонора, она оказалась одной из тех женщин, которые смогли отстоять себя. Впрочем, судя по странным переглядкам с Симеоном, и ее не миновала тяжелая судьба, столкнувшая ее с инквизитором.

Бросив последний взгляд на уплывавшие кораблики из листьев остролиста, Авалон на миг даже задумалась, восстановят ли попранные традиции после смерти Филиппе? Найдут ли нового Принца Остролиста, который станет новым Дубовым Королем? Сможет ли он помочь Каталине зачать дочь? Может тогда королева отправит на тот Берег труп нерожденной Рамоны и обретет душевное спокойствие? Надежды на это оказалось так мало, что Авалон печально вздохнула и медленно пошла в сторону хижины окольным путем, чтобы надышаться прохладным воздухом и дать себе время передохнуть.

Увидев по дороге зимний жасмин, она обломала несколько веток и, вернувшись в маленькую комнату, заполнила ими вазу. Варес все так же потел и дрожал в лихорадке, жар не спадал. Пытаясь справиться со страхом, что он умрет после всех ее усилий, Авалон заполнила все свое время заботой о его выздоровлении, хотя и помнила из слов Аурелы, что такие лихорадки проходят только на том Берегу. Ни один, даже сильный, мужчина не мог выдержать подобной битвы за жизнь.

Надеясь прибавить дополнительных сил Варесу, Авалон порылась в вещах Элеоноры с ее разрешения и, найдя держатель благовоний, покрывшийся пылью, очистила его и установила новые палочки: лаванду, способствующую заживлению ран; мирру, успокаивающую воспаления; душицу, приносящую спокойный сон; и мяту, снимающую боль. На полу сменила свежую солому и разбросала в нее засушенные стебли цветущего тимьяна, придающего силу. И когда она ходила туда-сюда, то принося отвар, то бульоны, то обрабатывая рану и меняя на теле тряпицы с раствором уксуса, чтобы сбить жар, ее шаги распространяли насыщенный аромат тимьяна, который должен был помочь Варесу быстрее поправиться.

Авалон проводила часы у постели капитана, лишь иногда наведываясь к Хорхе и помогая Элеоноре в готовке. Симеон корпел над текстами, Бас заглядывал ему через плечо, но Авалон ни разу не поинтересовалась их успехами — она держалась от этих страниц как можно дальше, хотя то и дело возвращалась мыслями к интригующей подписи «Монастырь Б.» в тетради мадам Монтре и смерти Эстелы. Ей чудилось, что книга могла бы дать ответы и на эти вопросы, однако каждый раз она одергивала себя и сосредотачивалась на единственно важной цели — заботиться о раненных.

Дамиан вернулся на следующее утро и сразу же наведался к Варесу, миновав остальных. Усевшись на стул, он, сердитый и колючий, даже не взглянул на Авалон, которая сидела на полу в изножье кровати. Так они и негласно сговорились: следить за Варесом, который страдал от лихорадки, но не говорить ни слова. Хрупкое перемирие превратилось в вооруженный мир. И все же иногда Авалон украдкой поглядывала на Дамиана, когда была уверена, что он не замечает. Чаще всего это происходило ночью, когда он дремал, склонив голову. Вьющиеся волосы как обычно падали на лоб, и каждый раз от этого вида горячая судорога сводила низ ее живота. Несмотря на отчуждение между ними, Авалон не могла не признаться себе, что он прекрасен. Она крайне редко думала такое о мужчинах, разве что о Басе, да и то было скорее дружеское расположение, но Дамиан определенно стал для нее воплощением этих слов. И теперь это делало ей больно. Каждый раз, заставляя себя отворачиваться, она принуждала себя вспоминать, что он — один из монстров. Впрочем, как и Варес. Это понимание окончательно вводило ее в ступор, и она сидела у его постели, пытаясь понять, каким образом ее жизнь за последние месяцы превратилась в какую-то нереалистичную легенду. Потом она в очередной раз начинала отмахиваться от этих мыслей, потому что не знала, что с ними делать. Бояться Дамиана, потому что в зверином обличье он пытался убить ее после того, как защитил? Ненавидеть, потому что такие же, как он, убили практически всю делегацию Трастамары? Жалеть, потому что он сам, вероятно, не понимал, кто он такой? Поддержать, хотя она была последним человеком, в чьей поддержке он, скорее всего, нуждался?