Чтение онлайн

Семья Франков обосновалась в Филадельфии в начале XVIII века вместе с Леви, с которыми они состояли в дальнем родстве. За время своего путешествия из Испании XV в. в Филадельфию XVIII в. семья занимала видное место и в других местах. Аарон Франкс, дед первых американских Франксов, был банкиром в Ганновере и под эгидой Георга I, обнаружившего там его талант, был привезен в Англию в качестве личного финансового советника короля. Его стали называть «лондонским евреем-брокером». Леви, между тем, могли проследить свою родословную от ряда выдающихся американских еврейских семей раннего периода. Эти две семьи еще теснее сплелись друг с другом, когда в 1712 г. Абигайль Леви вышла замуж за Джейкоба Фрэнкса, и обе семьи с легкостью (конечно, с большей легкостью, чем евреи Нью-Йорка и Ньюпорта, которые в социальном плане все еще держались особняком) перебрались в пурлие христианского филадельфийского общества. И Дэвид Фрэнкс, и его двоюродный брат Самсон Леви входили в первоначальный список Ассамблеи — самого эксклюзивного светского мероприятия Филадельфии и одного из старейших балов в Америке, когда он был создан в 1748 году.

К 1750-м годам еврейская элита Филадельфии пополнилась семьей Гратц, а также Эттингами и, конечно же, филадельфийской ветвью Хейсов. Гратцы, как и Эттинги и Франксы, прибыли из инквизиционной Испании через Германию. В Испании они могли называться Gracia или Garcia. Именно многочисленное немецкоязычное население Филадельфии привлекло этих сефардов с немецкими фамилиями, которые прибыли из Испании по немецкому пути и знали язык. К середине XVIII в. ни один хороший филадельфийский клуб не обходился без Гратцев, Эттингов, Франков, Леви или Хейсов. Они были членами клубов Филадельфии и Риттенхауса, Лиги Союза, Ракетки, Кролика, Городской дружины, их имена украшали списки членов, офицеров, директоров и спонсоров таких уважаемых учреждений, как Историческое общество, Философское общество, Академия искусств, Академия наук, Атенеум.

Франксы и Хейсы, Гратцы и Эттинги не только заключали браки «внутри группы», но и к моменту революции стали заключать блестящие светские браки с представителями нееврейской элиты Филадельфии. В городах на севере, где сефарды оставались более строгими и ортодоксальными, на поведение филадельфийских евреев смотрели с чем-то близким к ужасу. В подобной распущенности обвиняли «немецкое влияние» — то самое христианизирующее влияние, которое впоследствии привело к возникновению реформистского движения в иудаизме как в Германии, так и в США. Но эти межнациональные браки христианских и еврейских семей Филадельфии привели к тому, что «еврейская кровь», как говорится, течет в жилах многих старых американских семей, от филадельфийских Моррисов, Ньюболдов и Ингерсоллов до нью-йоркских Верпланков.

Между тем Абигайль Леви-Фрэнкс — она была одной из половинок первого брака Фрэнкс-Леви — вовсе не была уверена, что одобряет эти события, наблюдая за их развитием в Филадельфии. Абигайль считала себя аристократической леди XVIII века. Но во многом она была и прототипом еврейской матери, так хорошо знакомой по художественной литературе нового времени. Она постоянно упаковывала и отправляла своим сыновьям посылки с консервированными соленьями и «рыбой копченой», призывая их не забывать о регулярном купании и трехразовом полноценном питании. В переписке с сыном Нафтали Франксом, охватывающей 1733-1748 годы, она неоднократно ругает его за неумение писать, за то, что он тратит слишком много денег на подарки и «развлечения». Обращаясь к нему всегда как к «Сердечному» (это не только ласковое обращение, но и обыгрывание второго имени сына — Харт), она любила давать советы и высказывания в духе Полония. «Вы теперь пускаетесь в чужие дела, — сказала она ему, когда он приехал в Англию в командировку. «Вы должны быть очень осмотрительны в своем поведении, быть приветливым со всеми людьми, но не доверчивым, и не слишком быстро увлекаться красивыми речами. Кроме того, будьте очень внимательны к своему слову во всех отношениях, даже в самых незначительных». Она была женщиной, у которой нетрудно было узнать мнение о качестве той или иной лечебной воды или о том, какой «шотландский нюхательный табак самый лучший». Она сожалела о расколе между сефардской и ашкеназской еврейскими общинами (в Нью-Йорке, как она слышала, сефардские евреи живут в Ист-Уорде, а ашкеназские — в менее фешенебельном Док-Уорде). Ей не нравился шум конного транспорта XVIII века в городе, она жаловалась на азартные игры и пьянство, которые продолжались «с вечера воскресенья до утра субботы». Дам своей синагоги она называла «глупыми людьми». Она была грамотной и любила цитировать, часто неточно и с характерной для той эпохи орфографией, советы из современных романов Филдинга и Смоллетта, из сочинений Драйдена, Аддисона и своего любимца Поупа. Она предписывала «Сердцу», что «два утра в неделю до обеда должно быть полностью посвящено какой-нибудь полезной книге, кроме того, каждую неделю на это отводится час».

Она была озабочена поиском подходящей пары для каждого из своих семерых детей, и вопросы брака занимают значительное место в ее письмах к сыну. Она цитирует Сердцеедову небольшой стих, источник которого неизвестен:

Человек — первый счастливый любимец на земле,

Когда небеса наделили его способностью любить.

Бог его никогда не считал блаженным.

Пока женщина не сделала его счастье полным.

И, похоже, одним из самых больших ее разочарований стала неспособность ее дочери Рихи заключить брачный союз с Давидом Гомесом и тем самым войти в прославленный род Гомесов, хотя Давид, брат Даниэля, был старше Рихи почти на сорок лет. Она занимает кислую позицию, говоря о Давиде как о «таком глупом негодяе», и добавляет Сердцееду, что даже если бы Давид сделал предложение, они с Рихой все равно не приняли бы его, наверное, даже «если бы его состояние было намного больше, а я — нищая». Лучше вообще не выходить замуж, чем выходить замуж за этого негодяя, говорит она, и Рича действительно всю жизнь оставалась незамужней, что было тяжелым бременем для ее матери. Сам Хартси женился на своей двоюродной сестре, Филе Франкс, вполне удовлетворительным внутрисемейным способом.

Еще одним брачным несчастьем стал брак старшей дочери Абигайль, также названной Филой, с генералом Оливером де Ланси, который не только сбежал с Филой, но и крестил ее. «Боже мой, какое это было потрясение, — писала она Хертси, — когда мне сообщили, что она покинула дом и уже шесть месяцев замужем, я едва могу держать перо, пока пишу». Она писала, что «Оливер много раз посылал просить разрешения повидаться со мной, но я никогда не соглашалась... Теперь он прислал известие, что приедет сюда... Я боюсь его видеть, и как избежать этого, я не знаю». Это было непросто, поскольку Франксы и де Ланси жили по соседству друг с другом. Абигайль объявила, что приказала своей провинившейся дочери никогда больше не появляться у ее дверей, и сказала: «Я твердо решила, что никогда не увижу и не позволю никому из вашей семьи приблизиться к ней», но почти в следующей фразе добавила: «Природа очень сильна, и меня очень беспокоит, если она будет жить несчастливо, хотя это беспокойство она не заслуживает».

Судя по всему, переживания Эбигейл Фрэнкс были связаны исключительно с тем, что Оливер де Лэнси был христианином, и не имели никакого отношения к тем недостаткам, которые, как могло показаться, были в характере молодого человека. Современные члены семьи де Лэнси очень серьезно относятся к своей дореволюционной родословной, но, судя по отзывам современников, Оливер де Лэнси слыл отщепенцем, разбойником, пьяницей и — если верить источнику — убийцей. В то время говорили, что он женился на Филе Франкс из-за ее денег — значительного наследства, оставленного ей дядей Исааком. Вскоре после свадьбы, 3 ноября 1742 г., Оливер был обвинен в нападении на одного из родственников своей жены, Джуда Мирса, который был братом мачехи Абигайль Фрэнкс. Его и его друзей обвинили в том, что они напали на «бедного голландского еврея и его жену», разбили их окна и «поклялись, что лягут с этой женщиной». Используя нецензурную лексику, они предупредили супругов, чтобы те не выдвигали обвинений, поскольку де Ланси и его друзья принадлежали к известным нью-йоркским семьям. Позднее в том же году, согласно донесению губернатора Джорджа Клинтона, Оливер в пьяной драке зарезал и убил доктора Колхауна. Однако это может быть преувеличением или даже неправдой. Де Лансы и Клинтоны были злейшими врагами, Монтегю и Капулетти раннего Нью-Йорка. Известно, что Оливер де Лэнси был в некотором роде денди и проводил много времени и денег у цирюльника и парикмахера.

Через некоторое время Оливер, похоже, остепенился. Он привез жену в «загородный дом» Де Ланси, который находился на нынешней Западной Двенадцатой улице, к западу от Гудзон-стрит, в Гринвич-Виллидж. [12] У Оливера и Филы было семеро детей, все из которых заключили важные для общества браки, причем трое из них — с титулованными англичанами. Сюзанна вышла замуж за сэра Уильяма Дрейпера, Фила — за достопочтенного Стивена Пейн-Галлуэя, а Шарлотта — за сэра Дэвида Дандаса. Стивен де Лэнси женился на Корнелии Барклай, представительнице другой старой нью-йоркской семьи, и их сын стал сэром Уильямом Хоу де Лэнси. В следующем поколении де Лэнси, помимо стаи епископальных священников, появился граф Александр Балмейн. [13]

Между тем межнациональные браки — то, чего, несмотря на свою определенную утонченность и терпимость, Абигайль Леви-Фрэнкс боялась больше всего, — случились с доброй еврейской матерью во второй раз, когда ее сын Дэвид, спустя всего полгода после свадьбы сестры с де Ланси, женился на Маргарет Эванс из Филадельфии. Его мать умерла в убеждении, что она не справилась с ролью родителя.

Именно от союза Франкс и Эванс родились прекрасные сестры Франкс — Ребекка и Абигайль, названные так в честь бабушки. Мы видим их на портретах — Ребекки, выполненных Томасом Салли, ставшим впоследствии самым популярным светским портретистом Филадельфии, — бледных, темноволосых, с высокими скулами, длинными тонкими носами и выразительными глазами, белыми, как у лебедя, шеями, белыми грудями, вздымающимися над низко вырезанными платьями. Это были несомненные красавицы. Ребекка, младшая и, вероятно, более красивая из них, вместе с Пегги Шиппен (вышедшей замуж за Бенедикта Арнольда) была одной из звезд одного из самых необычных романов в летописи американских развлечений — филадельфийской «пресловутой Мешианзы».

«Мешианза» была весьма любопытным событием. Почему в разгар большой войны оккупированная англичанами Филадельфия решила устроить себе пышную вечеринку, так до конца и не ясно. Возможно, все устали от сражений и разрывов верности, и маскарадный бал показался им выходом из положения. Как бы то ни было, уместно это было или нет, но весной 1779 года группа британских офицеров решила устроить самое экстравагантное светское мероприятие, которое когда-либо видел новый мир. На вечеринке чествовали британского генерала сэра Уильяма Хоу, который возвращался на родину в Англию.

В семье, не говоря уже о еврейской общине, ситуация должна была показаться гротескной. Двоюродные братья Дэвид и Эстер Хейз в Вестчестере рисковали жизнью и теряли свой дом, чтобы провезти контрабандой провизию для солдат революции. Здесь же, в Филадельфии, Хайм Саломон, жена которого приходилась сестрам Франкс двоюродной сестрой, работал над пополнением казны революции, а в это время две легкомысленные девушки планировали устроить вечеринку, чтобы поднять тост за вражеского генерала. Чувства были, мягко говоря, сильными.