Чтение онлайн

проговориться людям на посмешище о виденном сне. Решено было в

плавание отправить верного шелиховского приказчика Ванюшу Кускова.

Вызванный по настоянию Натальи Алексеевны Кусков охотно согласился

плыть в Америку, о которой наслышался таких чудес в хозяйском доме.

– Два-три года поживешь в Америке и, коли скучно станет,

вернешься - мы тебя женим тогда, а понравится новое дело - останешься,

хозяйничать будешь... Я напишу Александру Андреевичу Баранову, чтобы

спосылал тебя в Кантон и Макао для переторжки с Китаем, а еще

передовщиком на занятие калифорнийского теплого берега - на это дело

надежный человек нужен... Я и сам, Ванюша, хотел бы на твоем месте

быть! - невольно вырвалось у морехода, и сожалительный возглас его об

утерянной молодости, свободе и уходящих силах пресекся под

укоризненным взглядом Натальи Алексеевны.
– Жалованье тебе кладу - сто

рублей на месяц, паек продовольственный в особицу и два суховых пая, а

что они дадут - от твоих рук и работы придет...

Кусков, человек огромного роста, с медвежьими ухватками,

носивший, несмотря на молодость, окладистую бороду, даже вспотел от

хозяйской щедрости. Жалованье было положено по тем временам огромное.

"Поистине удача-судьба ожидает в неведомой стране", - думал Кусков,

соглашаясь плыть за океан на срок по желанию, а вернулся в родную

Сибирь только через сорок лет глубоким стариком, без гроша денег и с

такой пенсией Российско-Американской компании, родившейся из

шелиховского начала, которой едва хватало на дожитие.

– А мочно ли будет из жалования моего, Григорий Иванович,

половину матери в Иркутском отдавать? - спросил Кусков, на иждивении

которого была старушка мать и сестра, горбатенькая вековуша.

– Хвалю, Ванюша, что матери не забываешь! Доколе я и Наталья

Алексеевна живы, как за стеной каменной матерь твоя и сестра Фелицата

жить будут... Иди пока и про разговор до поры до времени помалкивай, -

отпустил мореход Кускова. - Ну, по-твоему, Натальюшка?
– обернулся к

жене Григорий Иванович.

– По человечеству, Гришата! Ванюшу в люди выведешь, честнее его и

совестливее я никого не знаю, - в тон мужу ответила успокоенная и

просиявшая Наталья Алексеевна. - А хлопоты сегодняшние, прости

господи, про гостей и поздравителей без слова твоего отказного мне и

начать невмочь было... Пойду на поварню!

Спасаясь от суеты и приготовлений, охвативших весь дом перед

ожидаемым после полудня съездом гостей, Шелихов ушел в сад на любимое

место, к обрыву над Ангарой. Разложив на дощатом столе под кедрами

принесенные с собой карты азиатских и американских берегов Восточного

океана, Григорий Иванович углубился в их рассмотрение. На картах было

множество подлинных и скопированных маршрутов русских и иных наций

открывателей.

Особое внимание морехода привлекли лоции знаменитого французского

мореплавателя Жана Лаперуза. Копии их он получил в обмен на свои карты

от де Лессепса, посланного Лаперузом из Петропавловска-на-Камчатке

через Сибирь в Париж с отчетом о путешествии французов, когда и

Шелихов только что вернулся из своего первого плавания на Алеутские

острова.

В лоциях Лаперуза, - а он пробирался вдоль азиатского берега

Японского моря, - Шелихов тщетно искал подтверждения китайских

сведений об островном положении Сахалина. В существовавшем, по

сбивчивым китайским рассказам, Татарском проливе и южнее его, до

самого Квантуна, Шелихов надеялся найти место для русского порта,

который бы владел Восточным океаном. Но лоции и скупые пояснения к ним

не давали ответа.

– Эк француз недогадлив был! Калитку в океан меж Черным островом*

и Японским Мацмаем** нашел и на ней имя свое выставил, а где дому

быть, места не показал, - досадовал мореход, не находя в Лаперузовых

лоциях ответа на свои мысли. (* Так русские в то время называли

Сахалин. ** Остров Хоккайдо и Лаперузов пролив.)

Шелихов ясно понимал, что первым условием прочного закрепления

американских владений за Россией и выхода ее на просторы Тихого океана

должно быть обладание незамерзающими гаванями на азиатском берегу. В

поисках решения этой задачи мореход задумал план отчаянный в условиях

того времени экспедиции на собственные средства.

– Хочу пройти по гриве прерывающегося хребта от Байкала до берега

того моря, куда впадает знаменитая река Черная, называемая по-татарски

Урум, а по-нашему Амур-батюшка, и другая - Удь, - говорил Шелихов,

показывая Резанову на собственноручно вычерченной карте варианты

маршрутов экспедиции. - А надобно будет, и дальше, на реку Шунгури,*

следовать той дорогой, по которой манджуры двести лет назад китайским

государством овладели... Или еще проще - в устье Уди против Шантарских

островов, давно русскими разведанных, шняк выстроив, на нем к югу

плыть, пока не встречу места для гавани... (* Сунгари.)

– Не пройдете, Григорий Иванович, - помолчав, раздумчиво отвечал

Резанов.

– А кто меня остановит?

– Петербург! Зубовым Париж нужен, а не Тихий океан...
– Мореход в

душе не мог не согласиться с мнением зятя и, свернув карту, больше к

разговору не возвращался. Но отказаться от мысли быть первым в

удовлетворении первейшей и неотложной потребности родины не хотел,

днями просиживал над картой, обдумывал тысячи способов заставить

Петербург поддержать его затею и поднять русский флаг над той

незамерзающей гаванью, - он не сомневался, что найдет такую, которой