Чтение онлайн

ребятами. Шелихов знал по нескольку слов из всех наречий встреченных

им племен и пройденных земель и любил похвастаться этим при случае.

– Веекувит, каиш! Здравствуй, отец! - отвечали, растягивая в

улыбке рот до ушей, алеуты, в то время как молоденькие индейцы, чигачи

и колюжи, сохраняли и в приветствии суровое достоинство.

Морехода ребята знали и любили за те несколько ласковых слов на

родном языке, которые он всегда для них находил, за веселые шутки, за

табак и сласти, которыми он часто угощал их, навещая в устроенной для

них школе и общежитии при собственной усадьбе, где "американцев" учили

чтению, письму, счету, закону божьему и музыке.

Это свое начинание Шелихов непреклонно защищал и отстаивал перед

пайщиками, когда они упрекали его во вздорной растрате компанейских

средств. Он требовал ежегодной присылки ребят и в письмах к

управителям на островах и Аляске подчеркивал важность этого

мероприятия для колоний.

– Нечетлех! Аткаси! Пляши, пой, ребята! - продолжал мореход

сыпать удержавшиеся в памяти слова. - Кускехан хотят... тогошки

пуатлех... Русские люди хотят посмотреть, умеете ли вы плясать

по-мужски... Пляшите! Ичиты сегятын ичаны - дам много табаку, гребней,

мяса, жиру... Нечетлех - пляши!

Ребята переглянулись между собой и впились глазами в Кускова,

ведавшего по поручению Григория Ивановича "американской семинарией".

Кусков сжился со своими американскими воспитанниками и прекрасно знал

умение и способности каждого из них. По его знаку барабанщики,

дудочники и бубнисты раздались в круг, очистив в середине место для

танцоров, и, как заправский оркестр, огласили залу какофоническими

звуками первобытной музыки, в которой все же был своеобразный ритм и

понятная, направляющая танцоров мелодия.

Четверо юношей с короткими ручными копьями, мгновенно поданными

им из задних рядов, повторяя друг друга в движениях, потянулись по

кругу. Приставляя руку к глазам, они как будто высматривали добычу, в

то время как пятый, растянувшись на полу, с натянутой на голову маской

в виде тюленьей морды и в нерпичьей парке двигался впереди них с

нарочито неуклюжими повадками ластового зверя.

Замирая на ходу в напряженных охотничьих стойках, зверобои

окружали "сивуча". Пройдя так несколько кругов, они выгнали "зверя" на

середину, на мгновение замерли и с диким вскриком "аих!" метнули в

него копья. Четыре копья, впившись острыми наконечниками в пол,

дрожали и чуть заметно качались в голове, в ногах и по бокам "убитого

зверя". Окончив "танец сивуча", все пятеро вышли из круга.

– Браво! Фора! Фора, браво!
– захлопал в ладони наместник, а за

ним, конечно, господа чиновники и их жены. Купцы пучили глаза, сидели

молча, недоумевали, чем могли так обрадовать образованных господ

Гришкины краснорожие скоморохи.

– Хозяева знаменитейших парижских салонов ничего не пожалели бы,

чтобы иметь возможность показать такую иллюстрацию к модным повестям

господина Бернардена де Сен-Пьера! - раздался высокий теноровый голос

Николая Петровича Резанова.

Многие из господ чиновников обернулись к нему, ожидая услышать

хитроумную шутку или анекдот, на которые всегда был так щедр Николай

Петрович, но он уже что-то нашептывал на ушко молодой жене, а та

смеющимися глазами обегала окружающих, как бы впервые разглядывала эти

с детства знакомые лица.

– Ты пастырь наш, ты и скажи!
– послышался подстрекающий голос за

срединным столом, где засела плотная кучка именитых с Иваном

Максимовичем Фереферовым и иркутским соборным протопопом отцом Павлом

Афанасиевым в центре.

Натура искренняя и безудержная, но изуродованная воспитанием в

духовной бурсе и непомерной приверженностью к вину, протопоп Афанасиев

прославился не только ревностью и удачей в обращении к свету веры

христовой темных якутов-язычников и чукчей, но и смелыми обличениями с

амвона светской и церковной неправды. Под конец жизни он докатился до

расстрига и умер, забытый всеми, в пьяном буйстве, среди беглых

каторжников и других подозрительных людей, населявших знаменитые

иркутские "хмельники" на берегу Ангары.

– Чадо мое возлюбленное, Григорий-свет... Колумбович! -

неожиданно выпалил отец Павел, вздыбляясь среди сидевших и отталкивая

тянувшиеся к нему руки. О присутствии преосвященного он, казалось,

забыл. - Ты - аки отец духовный говорю! - не козлоумствуй лукаво, не

подражай... здесь некиим... - отец Павел грозно взглянул на любезно

улыбавшегося ему Резанова. - Почто людей возвергаешь к шаманскому

скоморошеству, языческим камланиям? Ко-лум-бо-вич, - раздельно

отчеканил протопоп, - ты душу мне отверзи русской пляской, русской

песнью... Иноверцы, изыдите! Бр-рысь, дьяволята, - заклинающе простер

отец Павел черные рукава рясы в сторону испуганно сгрудившихся ребят.

Григорий Иванович любил и считал необходимым беречь своего

покладистого и удобного духовного отца. Заметив страдальческую,

брезгливую гримасу на лице преосвященного, воззрившегося в сторону

буйного протопопа, мореход, перекрывая шум, громовым голосом

скомандовал Кускову, собиравшему, как встревоженная наседка,

растерявшихся ребят под свое крыло.

– Ванюша, тащи сюда Щуку да того черного... грузина, архитекта

моего Ираклия, захвати! Они в этой горнице гуляют!
– кивнул Шелихов на

соседнюю с парадным залом комнату. - Полюбуйтесь, купцы именитые, как

орлы мои на ваше желание русскую, цыганскую и кавказскую

пляски-огневицы отдерут! - балагурил как ни в чем не бывало Григорий